Когда мир лежит в руинах...

Проверить нож. Фильтр. Очки. Гранаты и прочий боезапас. Второго шанса у них не будет. Как и у города за спиной. Они — последняя из оставшихся боевых двоек, прочие до них либо вернулись ни с чем, либо не вернулся вообще. И если их миссия не удастся, люди протянут максимум неделю, а потом вирус сожрет их, и возвращаться будет уже некуда. Баки залиты под завязку, еще пара канистр в кузове. Никто об этом не говорит, но в глазах остающихся стынет обреченность. В них никто не верит. Они слишком молоды, да и опыта гораздо меньше. Но они — последняя надежда. Нет, хуже — единственная. Игорь чувствует плечом тепло стоящего рядом Яра, находит взглядом сторожевую башню на востоке, и губы кривит улыбка. Когда-то он дал себе зарок. Пока стоит башня — город жив. — Пора, — шелестит голос за спиной, и они разворачиваются к машине синхронно. Одинаковыми жестами натягивают перчатки. И Игорь улыбается снова. Их синхронность стала легендой, но мало кто знает, что это не результат тренировок. Просто они — одно целое. Две такие разные половинки одного целого. Одно дыхание на двоих. То, во что люди давно перестали верить. * …Пустыня за пределами жилого купола покрыта слоем черного пепла. Тяжелого, сковавшего землю жестким панцирем. В ней можно дышать и даже жить, излучение убивает долго и даже милосердно. Пыль не клубится под колесами, только ломаются хрупкие торчащие пики, когда-то бывшие травой. После каждой вылазки резину приходиться менять, но выбора у них все равно нет. Они научились создавать еду из ничего, очищать и обеззараживать воду, но в каждом из них живет вирус. Вирус, который они так и не смогли уничтожить, только загнать во временную химическую ловушку. Которая слабела и исчезала, не получив подпитку. Но препарата в городе хватит только на пару дней. А потом начнется ад. Если они не справятся. В наушниках Яра играет что-то из совсем старого. Он дремлет, прислонившись лбом к бронированному стеклу, и Игорь улыбается, глядя на него. Подстричь бы его, волосы в глаза лезут, сзади уже на приличный хвостик наберется, но у него руки все никак не доходят, а Яр сам делать это никогда не будет. Когда-то Яр мечтал петь. По-настоящему, профессионально. У него был слух, шикарный голос и желание, но возможность у них у всех отобрали. И теперь Ярик поет разве что в душе или Игорю старые колыбельные, когда тот не может заснуть. Тихо-тихо, обняв поперек груди, касаясь губами виска, напевает что-нибудь ненавязчивое, нежное, полное тепла и света из той жизни, которую у них отобрали. Игорь любит такие ночи, но ненавидит утро следующего дня. Потому что яркие и счастливые сны, которые он видит тогда, оказываются всего лишь снами, а впереди — только химический воздух, бесконечная и нудная боль от медицинского браслета на предплечье, каждые четыре часа впрыскивающего сыворотку против вируса. В такие дни Игорь не разговаривает ни с кем, и только Яр, понимающий даже движение его ресниц, говорит за него. Теплый. Солнечный, бесконечно милый Яр, сияющий улыбкой и скрывающий за ней боль и десятки шрамов под формой. Когда они только вдвоем, Игорь рисует карту его тела по этим тонким рубцам, прослеживает пальцами, ласкает дыханием, заставляя забыть. Но всегда помнит за него. Потому что они предназначались ему. Потому что свихнувшийся религиозный фанатик именно в Игоре увидел «дьявола, убившего их». Потому что Игорю было всего шестнадцать, и по-настоящему защищаться он тогда не умел. Никто из них не умел, но Яр закрыл его собой. Игорь снова смотрит на дорогу, стискивая пальцы на руле сильнее. Через двадцать минут он разбудит Яра, чтобы тот его сменил. Нет, он не устал, но от такого ландшафта глаза начинали предавать, а сознание порождало чудовищ. * …Яр просыпается сам. Игорю даже не нужно оборачиваться, чтобы в этом удостовериться. Он просто чувствует. Яр смотрит на него. Пристально, внимательно. Изучает, все ли в порядке, и от этого взгляда по коже бегут мурашки. Так привычно, и каждый раз внутри разливается тепло. Яр со стоном выпрямляется, изучает дорогу впереди, зевает и трогает Игоря за плечо. Тот останавливает машину, Яр чуть отодвигает назад свое кресло и Игорь гибким движением перетекает к нему на колени. Застывает вот так, глядя сверху вниз в почти черные глаза, затянутыми в перчатку пальцами прослеживает скулы, Яр в ответ едва заметно улыбается, и Игорь соскальзывает на его сидение одновременно с тем, как сам Яр перебирается на его место за рулем. Губы нестерпимо зудят, и Игорь прихватывает их зубами. Еще рано. Рано. В его наушниках начитывают рэп, под который он засыпает, убаюканный вибрацией и чужим теплом. …Яр на Игоря не смотрит. Его лицо и так перед глазами каждую минуту. Хотя нет, не перед глазами, просто в сердце. Выжжено там и останется с ним до самой смерти. Игорь красив, невероятно красив, но Яр залипает на него, когда тот похож не на гребаную рок-звезду из прошлого, а усталого, но светлого, обычного такого молодого мужчину Игоря, без масок, брони и всего того, чем он окружает себя и их с Яром мир только на двоих. Такого его Яр почти боготворит, пальцами расчесывает его запылившиеся за день волосы, считывает пульс, проверяет уровень сыворотки, потому что Игорю, как всегда, плевать на свое здоровье, у него на первом месте он, Яр. Наверное, с таким отношением к себе они бы сдохли еще в первую волну. Но их жизнь, дружба, любовь… нет, то, что больше всего этого… это старше этой затянувшейся агонии. Они встретились, когда Яру было тринадцать. И с тех пор не расставались никогда. Проросли друг в друга, стали одним целым, и, кажется, сердце у них тоже было одно на двоих. Может, поэтому и выжили тогда, когда случился первый прорыв, и выживают до сих пор. Назло всем. Цепляясь друг за друга. Живя только ради другого. Яр морщится от таких мыслей. Слишком по-киношному. Пафосно. Но по-простому не получится. Разве что не думать, а просто чувствовать. Как бьется сердце Игоря в унисон, слушать его дыхание и знать наперед, что умрут они в один день. * …Заброшенный город, почерневший, отливающий черным металлом в свете словно покореженной луны, остается позади вместе с его гулким эхом, завывающим ветром и стерильным запахом от излучения. Они проехали через него без остановок и проблем. В старых фильмах в таких непременно водились бы целые полчища чудовищ, но в их реальности там живут только мутировавшие тараканы. Излучение, которым пытались убить вирус, очистило планету от всего живого. Но вирус остался. На самом деле они давно проиграли эту битву. Они все — просто ходячие мертвецы, которые цепляются за призрак, даже не за мечту. Но такие мысли — ересь. Озвучь он их кому-нибудь — и его отдадут под трибунал. Их с Игорем, потому что мысли у них тоже были одни на двоих. ...Громада химического завода вырастала из-за горизонта и приближалась как-то слишком быстро. Черные провалы лишенных стекол окон в тусклом свете луны смотрелись пустыми глазницами, еще в прошлую их вылазку металлические ворота висели на последних петлях, а сейчас просто лежат, припорошенные пылью и пеплом. Яр ведет машину прямо на них, и металл гремит под колесами. — Яр? — Игорь просыпается мгновенно. Вскидывается, стряхивая с себя сонную одурь. Яр сосредоточенно молчит, даже не пытаясь ответить. Знает: Игорю не нужен его ответ. Он все видит сам. Видит следы машин, ведущие к крыльцу, к которому они сами доехать еще не успели. Неделю назад прошла песчаная буря, значит, эти оставили позже. Девять следов. Ровно столько, сколько было вылазок за эту неделю, когда стало ясно, что запасы сыворотки растянуть не удастся. Но из тех, кто вернулся, никто не говорил, что им удалось доехать до завода. Лгали? Но зачем? Игорь хмурится, Яр чувствует, как ускоряется его пульс. Хотя он взволнован не меньше. И почти напуган. Он не боится монстров, в которых, в конце концов, превращаются все инфицированные, уже почти не боится смерти. Но ложь и тайны его пугают. Особенно такие. Игорь накрывает его руку своей, чуть сжимает пальцы. — Надо выйти. Яр коротко кивает. Надо. Как бы то ни было, у них есть цель, и она на заводе. И до нее еще нужно добраться. В заброшенном городе монстров нет, но на заводе они попадались частенько. И им повезет, если они никого не встретят, пробираясь коридорами, но никто из них в удачу не верит. До сих пор им не везло, вряд ли что-то изменится сейчас. Они проверяют экипировку сначала свою, потом друг друга. Но прежде, чем опустить щитки и активировать «третий глаз», они застывают посреди кабины, глядя друг другу в глаза. Почти-ритуал. Прости-прощай-люблю на тот случай, если это — конец. Их кидает друг к другу спустя пару выдохов. Прижавшись лбами, они просто ловят чужое дыхание, напитываются им впрок. Это тоже ритуал. После того, как один из их друзей схватил побочку от сыворотки и потерял память, это стало почти необходимостью. Поцелуй почти мимолетный, едва заметный. Просто соприкосновение губ. Как обещание чего-то большего потом, когда все закончится. И теперь можно выходить. Игорь идет первым. Он более гибкий, быстрый, подвижный. Яр прикрывает ему спину и смотрит назад. Он сильнее, жестче, хотя по виду и не скажешь. Вместе они почти идеальны, как бы свысока на них ни смотрели остальные. Но чем дальше они идут, тем больше растет напряжение. Никого. И снова никого. Ни одного движения, ни даже намека на чужое присутствие. Хотя вот этот поворот — отличное место для засады, а этот закуток — как мертвая зона. Но никого-никого-никого. Это пугает больше полчищ мутантов, зомби и прочих чудовищ, которые здесь водились в первые месяцы. С каждой новой вылазкой бойцы из города очищали завод, но никогда — до конца. Что-то не так. И дверь лаборатории никогда не была открытой. Яр задвигает Игоря за спину жестом, не предусматривающим возражений. Игорь вскидывается, но замирает, стиснув зубы. С таким Яром невозможно спорить. Такой Яр просто не услышит. Вместо спора с ним Игорь прижимается спиной к его спине и начинает молиться. Яр чувствует тепло его тела, криво улыбается и осторожно открывает дверь лаборатории пошире. Несколько секунд просто смотрит на то, что осталось от оборудования, синтезирующего сыворотку, и медленно опускает оружие стволом вниз. Уловив его состояние, Игорь молниеносно разворачивается, заглядывает через плечо и застывает. — Это конец. — Кто из них хрипит это — уже неважно. Это действительно конец. Другого оборудования у них нет. Среди выживших почти не было ученых, они пали первыми, как оказавшиеся самыми близкими к точке распространения. Те, что остались, смогли найти способ затормозить развитие вируса и наладить производство сыворотки, но спустя шесть лет войны за выживание в рабочем состоянии остался только один аппарат синтеза. На него боялись даже дышать, чтобы не повредить настройку, не то что перевозить в город. Нехватка врачей, техников, электронщиков убивала города так же верно, как и вирус. Лабораторию обустроили, экранировали, закрыли кожухом, подвели бесперебойное питание. Раз в месяц на завод приезжала бригада, которая забирала готовую сыворотку, проводила профилактику по мере возможности и загружала реагенты для новой партии. Полностью автоматический режим позволял обходиться без участия человека. Система не давала сбоев, город жил, надеялся, искал выход. А теперь только груда металла и стекла лежала на полу, да были рассыпаны реагенты. Это действительно был конец. — Они знали, — Игорь больше не держится за оружие. Теперь он держится за Яра, потому что от понимания задрожали вдруг ноги. — Они все знали. Те, кто были здесь до нас. Яр согласно кивает, чувствуя внутри только пустоту. На столе слой пыли, контейнеры с сывороткой пусты, и видны следы ботинок на полу. Те, кто приезжали до них, видели то же самое. Но рассказать об этом смелости не хватило никому. — Кто это сделал? — задает вопрос Яр только для того, чтобы не молчать, но Игорь скользит мимо него в комнату. Идет так, чтобы не наступать на чужие следы, опускается на корточки перед обломками и осколками. — Слишком мелкие. Такое ощущение, что их топтали в ярости, — прикасаться к ним Игорь не собирается, но все, что нужно, видит и так. Аппарат уничтожили намеренно. Да так, чтобы гарантировано никто его восстановить не смог. Яр кусает губы и вдруг произносит. — Первым поехал Олежка. И не вернулся. Игорь молча кивает и встает. Вместе они выходят из лаборатории, а потом и с завода. Уже плевать на монстров, зомби и возможную засаду. Все это уже бессмысленно, да и нет больше никаких мутантов и зомби: без поступления животного белка вирус очень быстро начинает пожирать своего носителя, и тот погибает, а вирус уходит в гибернацию. Излучение убило все живое, выжившие спрятались под купол, так что планета от созданных человеком монстров избавилась сама. Найти след первой группы среди остальных практически невозможно, но они и не пытаются. Просто отходят чуть дальше и видят его. Две параллельные, идущие в сторону огромных ворот грузового ангара. Дверца в них проржавела и почти осыпалась в труху, так что попасть внутрь оказывается до смешного просто. И удивления почти нет. Машина первой группы — хищная, черная, гордость Олега, стоит в ангаре не тронутой, разве только слой пыли осел на капоте. — Пошли, — после долгого молчания Яр тянет Игоря за рукав, и они оба выходят. Луна почти села, скоро начнется рассвет. За руль садится Игорь. Но, выведя машину из ангара, он поворачивает в сторону, противоположную той, которой они приехали. Яр на своем сидении сворачивается в клубок и смотрит на профиль Игоря и на его стиснутые пальцы. Бензина им хватит на несколько часов. Может, они даже доберутся до океана. Они молчат, и Яр почти засыпает, когда Игорь вдруг бросает в тишину. — Я бы сделал то же самое. Яр улыбается сквозь сон. — Я бы тоже. Он бы тоже. Они бы тоже. Когда мир лежит в руинах, весь смысл жизни сосредотачивается в одном человеке. В том, о ком еще может болеть сердце, и ради которого еще открываешь глаза по утрам. У Яра был Игорь. А у Олежки был Макс. Молчун Макс, который погиб от передозировки сыворотки: у его дозатора сбились настройки, и Макс разом получил суточную норму. Олег не успел его спасти, не успел довезти до больницы. И умер сам. Он улыбался, разговаривал, но смотрел на мир мертвыми глазами. Это видел Яр. И Игорь видел это тоже. * ...Бензина хватает, и Яр чуть не плачет, опускаясь коленями на влажный песок и погружая руки в ледяную воду. Воду, что убила их, разнеся вирус по планете. Глаза щиплет, ветер бьет в лицо, но все неважно. Он так давно не видел океана, что тот даже перестал ему снится. — Ярик, — Игорь садится позади него, тянет на себя, а потом проводит по его руке от запястья до плеча. Замирает, коснувшись браслета. — Сними его, — шепчет Яр, и фиксатор щелкает. Иголки оставляют след из тонких кровавых ручейков, но без него легче дышать. Со своей руки браслет Игорь снимает сам. Яр разворачивается к нему, улыбается солнечно. Кто сказал, что это конец? Они занимаются любовью, сексом, трахаются в фургоне машины. Так, как хотелось давно, но не моглось из-за вечных соседей. Громко, долго, с гортанными стонами, вскриками, почти звериной яростью и желанием обладать. Им всегда было все равно, кто снизу, кто сверху, но сейчас стираются последние границы. Просыпающийся в крови вирус делает их выносливей, сильнее, и они меняются местами несколько раз. Они оба требовательные, жадные до ласк, любящие их и получать, и отдавать; пятнают кожу следами пальцев и зубов, целуются как в последний раз. Впрочем, и так в последний, а потому почти не размыкают губ, дышат друг другом, больше всего боясь не смерти, нет. Больше всего боясь… забыть. В той, другой жизни не вспомнить того, кто был твоим пульсом и дыханием. — Я люблю тебя, слышишь? Люблю тебя, — в этой, пока еще в этой жизни, уже сгорающей в огне вируса, они шепчут друг другу признания, которые почти никогда не озвучивали вслух. Но сейчас это вдруг становится таким важным, таким… — Люблю тебя! Вспыхнувшее в теле пламя отправляет их в темноту вот так, как есть — сцепленными, слившимися, едиными. …Гул океана почти оглушает. Шелест накатывающихся волн звучит странной музыкой. Шорох песчинок, дуновение ветра. На языке соль, кровь, сладость. Яр прислушивается к звукам, прикрыв глаза и склонив голову к плечу. Так остро, четко, необычно. «Ярик», — шелестит теперь в голове, и Яр улыбается, разворачиваясь навстречу Игорю. Тот никогда не выглядел таким красивым, потрясающим. Почти белоснежная кожа, чистая, горящие каким-то совсем другим светом глаза, сильный, неуязвимый. Его Игорь до самых кончиков своих отросших когтей. Взявший вирус под контроль, прошедший мутацию, но не потерявший память и рассудок монстр. Как и сам Яр. Они больше не люди. Но они не чудовища. Они — что-то среднее. Их сердца бьются, они дышат и не мечтают о теплой свежей крови, хотя от стейка никто из них бы не отказался. Они — все еще они, пусть и действительность вокруг изменилась. Им все еще нужна близость, хотя говорить вслух больше не нужно совсем. «Мой монстр, — Игорь подходит, обнимает ладонями лицо, обжигает губы поцелуем. — Пора забрать себе этот мир». И Яр согласно смеется.