Сердце

***

      Жарко, хорошо, очень кайфово, Шото, даже будучи примятым к стенке около только что закрывшейся двери, может сбивать с ног, заставлять дрожать коленки и стараться, стараться и стараться для него. Сильнее, активнее, лучше, чтобы Шото тоже почувствовал это наслаждение.       Но Шото будто и тут лучше него. Или Бакуго лучше, потому Шото тоже старается для Кацуки. Они одинаковы, Шото имеет схожее мышление с Бакуго.       Резкий звук, писк, режущий барабанные перепонки, режет не только их, но и воздух, как заточенный нож режет мясо.       — Кацуки?! — Шото отрывается от поцелуя, беря парня за плечи и тут же меняя прикрытые от наслаждения глаза на серьезно уставленные на грудь блондина маленькие от страха зрачки.       — Блять, какого хера ты остановился… — Бакуго опирается на стену, тяжело дышит и упирается лбом в лоб Тодороки.       — Кацуки! Сердце! Тебе плохо? — Шото засовывает руки под футболку парня и проверяет сердцебиение. Повышенное. Это должно быть плохо. Кацуки недавно выписался из больницы, а уже чп.       Недавно у них была еще одна масштабная операция против злодеев, а травма Бакуго просто так не уйдет. Динамайт выложился на свои сто процентов, что стоило ему повторных осложнений с сердцем.       В больнице ему поставили кардиостимулятор, чтобы следить и если что оповещать о проблемах выписавшегося пациента. Шото очень поддержал эту идею, лично проследил и узнал, как и что примерно работает.       — Дурень, это из-за тебя. — ох, опять ты не фильтруешь свою речь.       Шото пуще прежнего испугался, часто задышал и посмотрел в упор на Бакуго.       — В смысле? Как?       — Хера так ахуенно целуешься, дурень… Я долго терпел, ты меня даже в щеку не целовал. А тут тебе на. — Бакуго успокоился, пищать перестало.       — Это ты дурень. Сколько там? — Шото слегка оттолкнул парня, считая в уме что-то непонятное для Бакуго, — Еще две недели без секса и поцелуев.

***

      Неужели Шото было так плохо?       Или лучше?       В итоге, Кацуки этого не узнает. Уже явно не сейчас.       А надо было больше говорить. Да, вы много говорили, но не тогда.       Тогда ты был тварью, недостойной Шото. Тебе должно быть стыдно стоять с ним. Должно быть стыдно смотреть на совместную фотографию в парке под палящим солнцем.       Кожа Шото не терпелива к солнцу, потому там он с красивым бело-синим зонтиком. Бакуго ему подарил его на день Святого Валентина, а после сводил к водопаду, где они стояли под этим самым зонтом. Шото бережно хранил его, чинил по необходимости и всегда при нужде пользовался именно им. Аккуратно складывал и вешал около черного зонта Бакуго в их совместном шкафу.       Надо будет забрать зонт с работы Шото. Он, растяпа, снова там его оставил.       Неужели это все? Конечно, те же Джиро и Каминари предупреждали его. Но Бакуго не Бакуго, если послушает статистов и поменяет из-за них свой лучик света в кромешной восьмилетней тьме.       Они говорили, что любить героя — чушь полная, прекращай, Бакуго, будь для него просто другом.       Пожалеешь.       Пожалел.       Пусто так. В глазах все размывается, плывет, кажется, он падает, хотя стоит, в уши долбит звон, от которого хочется отмахнуться, забыть его и прекратить мучения.       Где-то он слышал, что звон в ушах — это мертвые пытаются достучаться до тебя.       Точно, ему это рассказал Шото.       Больно. Очень. Кажется, болеть-то и нечему, но, черт возьми, в груди двигается какая-то хрень и заставляет Бакуго думать об этом. Он только переступил порог их дома, а уже хочет скинуться с моста, сдохнуть под машиной и съехать из этого любимого квартала на другой континент. И похуй, что он живет на острове.       Да ему в целом на все похуй.       Неужели Шото и правда о таком думал?       Да нет. Бакуго же жив. Вот, стоит, думает, в руке телефон держит, хотя пальцы трясутся, щеки мокрые почему-то, сердце едва в груди колотиться, глаза моргают, а звон в ушах не собирается уходить.       А Шото мертв. Час или два назад его прах Бакуго рассыпал над его любимым заливом.       Бакуго не хотел. Этот же чужой прах сейчас лежит у него в груди вместо сердца. Дунь — улетит; сука, ты сам приклеил этот прах. Теперь он там навечно.       Что этот прах такое? Ах, точно, твое сердце.       Или сердце Шото?       Помниться, ты клялся ему, что отдашь свою жизнь за его.       Черт, получается, наебал. Смешная шутка. Или именно тогда он и исчерпал лимит обещания, отдав свою жизнь за Шото?       Блять.       Блять. Блять. Блять.       Как же хуево.       Хватит звенеть, Шото, я знаю, что это ты.       Тварь, не перестаешь, ну посмотрим, я сильнее.       Черт, ты уже разговариваешь со звоном в ушах. Тебе стоит пройтись к психологу и ухогорлоносу, а то и оглохнешь.       Да и похрен, единственный голос, который ему хотелось слушать, он больше не услышит.       Хотя услышать можно. Бакуго включает экран блокировки, смотря мокрыми от слез глазами на заставку.

***

      — Кацуки, смотри как Соба умеет!       Шото вытягивает свой бледный и длинный палец вперед, внимание на который заостряет кошка. Животное начинает готовиться к прыжку, а через несколько секунд прыгает, цепляя кожу Тодороки. Шото мягко улыбается, берет кошку на руки и притягивает к себе белый комок шерсти, который тут же начинает зализывать ранку на указательном пальце.       — Тебе больно? — Бакуго научился вместе с Шото беспокоится о других и выражать это словами адекватного человека. Не то что раньше.       — Нет. Эй, что ты делаешь?       Бакуго делает фотографию. Милая Соба, милый парень, милая обстановка, и даже себя хуевым Бакуго перестал ощущать.       Как будто ему стало хорошо. Да, в компании Шото Бакуго чувствует себя не ошибкой, не новым человеком, Кацуки чувствует, что живет так, как хотел бы жить, даже не имея причуды, возможностей, друзей. Ему плевать на пол, возраст, внешность, Бакуго просто захотел счастливой жизни.       Поставив на обои красивую фотографию в солнечных летних лучах, проникших в дом сквозь тюль, Бакуго плюхается рядом с парнем и гладит Шото по голове. Тодороки гладит Собу, склоняя голову на плечо своему парню. Ему тепло, уютно, и если бы они не были героями, они были бы официально приняты за самую счастливую пару японии уж точно.

***

      Что-то Собы не видно. Она не была любительницей встречать Бакуго с работы, но… Черт, даже она сейчас кинет Бакуго?       Кацуки выключает телефон, не способный смотреть на красивого парня.       Быстро принимает решение и идет в спальню. После этого тяжелого дня ему надо выспаться. Ему дали отгул на неделю, да и в принципе не только ему; он не особенный, всех задела утрата Шото.       А Шото говорил всегда так ласково, с небольшим придыханием и на конце легкой хрипотцой: «Мой особенный». Каждый кандзи в его произношении смягчался и выходил очень протянутым, пахнущий сладкой ноткой ванилина и наводящий дымку ароматного зелёного чая, излюбленного Шото.       Бакуго «особенный». И Бакуго это знает.       Но теперь он самый обычный заурядный про-герой с утратой того, кого даже словом «люблю» обозвать нельзя — то, что чувствовал Бакуго, выходит за рамки разумного, те чувства, весь их огромный спектр, Кацуки не передаст словами.       А Шото бы передал. Он любитель книги почитать, точно бы что-то умное и долго-нудное ляпнул. А Бакуго бы слушал, слушал, слушал, витал в своем мире, где только Шото и он, ну, и ради Тодороки будет Соба.       Иди уже в комнату, дебил.       На вялых и ватных ногах Бакуго проходит к общей спальне. Кровать там не заправлена; Бакуго тогда вскочил и не нашел времени убирать постель.

***

      — Красивый.       Мягкие подушечки пальцев Шото водили вдоль края шрама на открытой груди парня. Бакуго лежал на кровати, положив руки под голову и наблюдая за лежащим на нем Шото. Тот махал ногами вперед-назад, изредка поворачивал голову влево и вправо, одновременно проводя все больше и больше узоров по большому нагрудному шраму Бакуго.       — Уродлив.       — Значит, и мой шрам некрасив?       — Нет, дурень.       — Значит и твой красивый.       Радикально решал все проблемы Шото. И он был прав. Только Бакуго принимать свое доказательство смерти не пытался даже. А сейчас что-то захотелось. Чтобы Шото гордился им, знал, какой Бакуго сильный и умный, начал принимать свой шрам, ухаживает за ним и считает признаком его духовной силы и веры в что-то хорошее в их мире.       Естественно, шрам Шото был самым прекрасным, что могло показаться другим людям уродливым. Он хранил в нем все свое естество, душу, личность, прошлое и историю, этот шрам у Шото — подтверждение силы парня и признание его миром.       А Бакуго что? Шрам как шрам. Он чуть своей смертью не погубил другого про-героя. Тонешь сам — топи другого, и Кацуки своим шрамом это высказывание доказывает, однако...       В его жизни существует Шото, кардинально не согласный с этим определением. Он говорит, что шрам на груди Кацуки — признак его силы, это как граффити на стене, обозначение того, что что-то с этим местом произошло. Шрам для Шото — произведение искусства, ей богу, он иногда нахваливал врачей, мол, «Они так идеально его зашили, ни единого рубца! Филигранная работа профессионалов своего дела!».       Кацуки оставалось только верить, внимать, принимать эту мысль возлюбленного и потихоньку привыкать к легким неудобствам в районе грудной клетки.       Кацуки, по секрету, нравились комплименты в сторону своего шрама. Особенно от Шото.

***

      — Гордишься мной?       В ответ — молчание. В их паре молчания было слишком много, чтобы Бакуго не привык к нему. За последние годы они очень сблизились и стали обильно восполнять пропуск общения друг с другом.       Бакуго не хочет слышать тишину.       Бакуго не хочет видеть это.       Кацуки не хочет это вспоминать.       На пол летит то, что Бакуго считает нужным исключить из своей памяти и жизни навсегда. Он спать собирался, а соседи снизу думают, что началась пятая мировая. Все фоторамки с их парными фотографиями летят на пол. Кажется, пару осколков задели ноги Бакуго.       Плевать.       На пол летит статуэтка в награду за 7 место в топе. Рядом стоит статуэтка за 2 место. Пол встречается с медалями по альпинизму, по готовке, осколки режут страницы книг кулинарии и манги с романтикой.       Все боевики манги и фильмов стоят на месте. Фотографии Собы остаются нетронутыми. Сборник документалок пылится из-за неиспользования в последний месяц. Крема для кожи остаются стоять в точном порядке около зеркала.       Блять.       Что он?       Зеркало с отражением Бакуго разбивается в один удар. С костяшек стекает кровь, струится по вздутым венам, а темнота комнаты хавает все слезы единственной живой, хотя уже нет, души.

***

      — Дай перевяжу!       — Нет, само пройдет!       — Кацуки.       И Кацуки останавливается. Почему? Он готов следовать каждому слову Шото, он готов отдать для него все, что он имеет, готов пожертвовать собой, телом защитить от взрывов, хотя как же это иронично звучит, ведь взрывы обычно исходят от самого Бакуго. Кацуки готов защитить Шото от себя, черт, это звучит просто ебануто, но он готов.       Молча сидит, вытягивает руку, на которую накладывают бинт в районе плечевого сустава. Шото мельком смог заметить у выходящего из ванны Кацуки большую рану на плече. Она почти начала гноится, а еще Кацуки не мыл именно тот участок кожи.       — Сварливая коза ты. — Бакуго бурчит, даже не шипит на боль затягивания бинтов и пластырей.       — Упертый баран. Не напрягай руку.       Тодороки слегка дует морозным дыханием, а у Бакуго на автомате мурашки бегут от этого. Хочется поцеловать в лоб, в нос, а после в губы, и хватит Бакуго этого, хотя он врет, ему этого жутко мало, но Шото вполне достаточно.       — Шото, откуда у тебя познания в медицине? — Бакуго проходил уроки оказание первой помощи, они всем классом сдавали тесты, но у Шото намного больше знаний в ней. Навязывается вопрос для развлечения обстановки.       — Ну… Меня в детстве лечила мама и Фуюми, я запоминал. Когда снова были побои, а никого из них не было рядом, я лечил себя сам.       Бакуго все никак не может принять то, что Шото пережил ужасное детство, терпел общественное неодобрение и презрение, а сейчас сидит перед ним и улыбается, старательно уделяет свое внимание и показывает заботу любимому человеку.       Он настолько сильный?       Бакуго, задумываясь о духовной силе своего парня, всегда понимал, что Тодороки сильнее Бакуго в этом аспекте. Кацуки не презирал его, принимал его силу, старался компенсировать превосходство Шото в других местах. Дополнял их дуэт, заделывал дыры.       Кацуки понимал, что он тоже немало пережил. Он буквально умер и воскрес. Но Бакуго был пиздюком в более менее осознанном возрасте, понимал весомость работы врачей и героев, а личность Шото строилась на побоях, тренировках и эмоциональном давлении.       Они разные, но одинаковые.       Сильные. Сильным нужны сильные.       — А Нацуо где был?       — Он уже тогда не появлялся дома часто. Так, ночевал.       Полная неразбериха в семье, неполноценность семьи, ладно, просто отсутствие семьи у Шото, а вырос он таким добрым, милым и искренним.       — Знаешь, если бы я не стал героем, — на этих словах у Бакуго передернулась бровь, — Тогда бы я стал врачом как и Нацуо.

***

      Надо замотать костяшки руки. Кацуки хлопает дверью спальной, не желая возвращаться сюда. Противно. Больно. Тоскливо.       Это когда он стал таким красноречивым? Материться что-то не хочется. Шото не очень любил много матов в речи Бакуго, пропуская их мимо ушей. И из-за этого почти половину речи Бакуго не понимал. Кацуки научился не материться с Шото, не то чтобы много времени-то заняло.       Кацуки поражался, как легко Шото мог менять Кацуки.       Он вышел из спальни и споткнулся о косяк. Нога сильно заболела, а Кацуки упал. Черт, почему все так херово, он даже нормально ходить не в состоянии?       Подняв голову, Бакуго увидел очертания руки Шото, а после его безликую мягкую улыбку. И правда, кардиостимулятор тогда шалил очень сильно, потому что даже улыбка вызывала в нем огромную бурю эмоций, что заставляло его сердце биться чаще. Он так хотел жить только чтобы видеть эту улыбку.       А теперь? Кто ему проверит пульс? Наложит жгут? Отморозит яйца, потому что причуда Шото в болезни барахлит, а спать они всегда будут вместе. Кто будет ему готовить поломанный, но всегда вкусный омлет на утро? Кто будет показывать, какие милые игрушки ему подарили фанаты после патруля, а они потом будут лежать на полке подарков, аккуратно разложенные. Кто будет убирать квартиру каждые выходные, кто будет делать ему самый приятный массаж, кто будет целовать его на прощание, кто будет заставлять делать бумажную волокиту, кто…       Да никто блять.       Его никто не заменит.       Бакуго смахнул видение протянутой руки помощи, вставая сам. Снова сам. Уже восемь лет как не сам, а теперь сам.       Пройти в гостиную не составило труда, что было явным удивлением для Бакуго. Кацуки взглянул на диван, переводя взгляд на кофейный столик с открытым журналом кулинарии. Открытая страничка была придавлена пультом, а телевизор был выключен.

***

      — Оперение птиц мягкое и пушистое, благодаря ему полярным совам не холодно в северных широтах. Примечательна и круглая голова с яркими жёлтыми глазами. На белом оперении…       Опять документальный фильм. Шото очень любил смотреть их, потому что ему были интересны все живые существа. На прошлой неделе был марафон по бактериям, Бакуго чуть не вывернуло от картинок и видео, что там показывали. Он видел вещи и похуже, но неделю наблюдать, как амебы заглатывают жертв, а после выделяют остатки…       Ну пиздец же, нет?       — Опять эта твоя фигня.       — Не фигня.       Пульт за две секунды оказывается в руках Бакуго, а еще через пять секунд поворота и осознания проделок Кацуки телевизор переключен на японский футбол.       — Это же повтор. — Шото фыркает, облокачиваясь спиной на спинку дивана.       — Так я вчера не успел на прямой эфир.       — Ты вчера был на этом матче. А я возвращался из Хокайдо. И смотрел футбол по видеозвонку. С тобой.       Тц. Ладно, Кацуки переключает канал, разваливаясь на диване рядом с Шото. Тот что-то вычитывает в журнале про моду, останавливается на развороте с ним в моделях и Бакуго на соседней страничке. Они так гармонично смотрятся вместе и показывают два главных образа осенней коллекции Uniqlo.       Красивые они там. Да они вообще идеальные.       Кацуки щелкает по каналам, останавливаясь на новостях. Там показывают, как Киришиме после победы над третьесортным злодеем начинают задавать вопросы в прямом эфире. Он так смешно выглядит с включенной причудой на носу и ушах, но одновременно расслабленным лицом. Обычно так он играет на аудиторию, да и в телекамере нужно убирать причуды во избежание повреждений техники и журналистов.       Бакуго смеется, фоткая Киришиму в экране и тут же присылая ему сообщение. В телеэкране пиликает уведомление; конечно, кого же Киришима из своих контактов держит на беззвучном?       — Чего смеешься?       — Да Киришима дебил. На работе звук в телефоне вырубать надо.       — Это ты придумал, у героев нет таких правил. — Шото смотрит в экран, смотря на удивленное лицо Киришимы, который видит свою фотку в телевизоре в чате Бакуго.       — Ха-ха, какой он идиот. — Бакуго в подтверждение своих слов отправляет ему вполне себе насыщенное информацией сообщение: «Идиот».       Из телевизора доносится: «Баку-бро, хватит меня обзывать!» Киришима в наглую использует прямой эфир в камере для того, чтобы Бакуго услышал его ответ. Нахер на всю страну позорить его? У тебя телефон с интернетом в руках!       — Точно, по *** каналу будут показывать интервью с Яойрозу.       Бакуго быстро переключает телевизор на этот канал, через пару секунд принимая решение опустить голову на колени Шото.       Хер он забил на Киришиму. Шото приорететнее.       Они успели прямо к началу интервью. Шото медленно перебирал прядки волос Бакуго у себя в ладошках. Кацуки уже давно не смотрит сам телевизор, утопая в мягких круговых поглаживаниях подушечек пальцев Тодороки. Был бы котом — уже мурчал бы. Неосознанно, или осознанно, он двигается ближе к Шото, почти задевая пах ухом.       — Кацуки, когда и где угодно, но не при Яойрозу, мне же стыдно будет.

***

      К черту. Зачем он пришел сюда?       Тут пахнет трупачиной.       Труп? Тянет с балкона. Бакуго медленно обходит диван, едва касаясь его ногой. На телевизоре пыль, сегодня суббота, Шото уже должен был убираться и включать музыку на всю их квартиру.       Что-то Шото не видно.       Чистоты тоже.       Бакуго раньше был очень опрятным. Но когда под боком живет еще более чистоплотный парень, невольно забываешь, что тебе тоже нужно убираться. Шото незаметно для Бакуго всегда все убирал. Иногда просил помощи, но в основном уборка лежала на нем.       Доубирался. Теперь нет даже Шото.       Бакуго не хотел такой чистоты в квартире.       Балкон встречает запахом трупака и гнилью. Бакуго чувствует, что его сейчас вырвет, потому открывает форточку, дабы проветрить помещение. От чего так несет?

***

      — Соба, смотри, звездочки. — гетерохром держит кошку на руках, поворачивая ее голову на звездное ночное небо. В широких глазах кошки отражается каждая искорка, свет, а после видно отражение самого Шото, который наклонился посмотреть эти самые глаза.       — Знаешь, Кацуки. Хочу побывать на звезде. — Шото так мечтательно это произносит, что Бакуго, стоящий на балконе, опирающийся на подоконник и смотрящий на эту милую картину с показанием мира коту, просто не может не мечтать о том же. Верить в то, что это все же произойдет.       Мало глаз кошки по пять йен, глаза Шото намного красивее всех этих звёзд. Они намного выразительнее, жарче, эмоциональнее, и уж тем более материальны. Эти глаза — прямой эфир души Шото. Он к своим двадцати четырем научился использовать глаза для показа эмоций. Бакуго, будучи давно пораженным всем спектром чувств Ледышки, теперь наслаждается этим калейдоскопом чудес.       В глазах Шото видно его детство, точнее, оболочка, это отражает шрам, обрамляющий один глаз. Лишь оболочка, а то, что внутри, нетронутое сокровище богов. Хрусталик сапфира, светящийся во тьме и отражающий свет луны, и да, для Бакуго и луна светит, что уж говорить про любимого Шото? Он светоч в его жизни, глоток кислорода во время его недостатка. Серый глаз всегда отражал его стеснительность, замкнутость, серость, но если человек серый, это не делает его не особенным.       Шото пиздецки особенный. Бакуго, говоря, что все люди особенны, потому среди них нет исключений и выделяющихся личностей, нагло пиздел. Как такое можно было ляпнуть, если он живет с Всевышним ангелом во плоти, пережившим то, что переживать запрещено, а теперь так ярко источающим свет просто потому что сила его духа сама по себе светиться.       Бакуго любил эти глаза.       Бакуго любил Шото всего. Каждой части тела он мог сделать комплимент, столько надумать и сказать, что такого числа для исчисления нет, а слов не хватает для описания того, что Бакуго изо дня в день чувствует всем нутром. Шото переворачивает его утро в хорошую сторону, потому каждое утро Бакуго с нужной ноги; он вообще в эти приметы не верит, потому что жизнь у него распрекрасная. Он не нуждается в знаках свыше.       — Я не буду душнить, но звезда не материальна и ты на ней сгоришь.       — Зато красивая.       — Это она отсюда красивая, а там просто светящийся газ. — вообще не Бакуго это говорить, потому что из них двоих именно Шото — обожатель астрономии и всей этой ебени о звездах и небесных телах.       Не Бакуго говорить, но он скажет.       — Ты еще скажи, что луна не красивая. — Шото поворачивает голову в сторону Бакуго, который неотрывно смотрит на профиль парня. Встречается взглядами с красными агатами, поглощенный пожаром чувств, которые выделяет радужка глаза.       Кацуки научился с Шото говорить без сарказма, что его немало радует, потому что живя с Шото сарказм в определенных разговорах будет убийцей всего живого, святого, милого и лучшего.       — Самая прекрасная.

***

      Соба валяется на полу. Ее конечности не двигаются, тело не подымается, и сама она выглядит как сдохшая. Ну, не как, она в самом деле сдохла.       Черт, она тут замерзла?       Видимо, когда он убегал, он забыл открыть балкон, на котором прохлаждалась Соба. Кошка вообще любила этот балкон, отдыхала и валялась в теплом кресле. Кресло парни убрали на зиму, а кошка продолжала валятся на холодном полу.       Кацуки проверяет пульс. Логично предположить, что его нет. Кошка подхватывается на руки, после чего оказывается лежащей на диване. Кацуки накрывает ее полотенцем, висящим на спинке дивана, тяжело вздыхая. Тоже сдохла.       — Сорян, не смогу похоронить вместе с твоим любимым хозяином. Даже праха Шото я уже не найду. — безлико говорит на выдохе Бакуго, подумывая, куда можно захоронить Собу.       Шото просил прямо под этим окном, чтобы навещать ее могилку, если что-то случиться.       Случилось, мать твою. Сдохла не только кошка, но и ты. Это у вас родственное?

***

      — Кацуки! Давай заберем ее!       — Она блохастая!       — А ты не ветеринар, чтобы судить. — Шото дует щеки, прижимая к себе уличного кошака.       Шото всегда неровно дышал к представителям семейства кошачьи, уже сколько раз Бакуго отказывал ему в просьбе завести кошку. И причин было достаточно — минимум то, что у них нет свободного времени на котейку. Животное для них обоих было одинаково — как ребенок, за которым надо следить и ухаживать, воспитывать и уделять внимание.       Но видимо Шото это не останавливало уже в девятый раз. Кацуки не знал, как до него донести, что брать ответственность за кошака Кацуки не собирается, и так дохера на них двоих свалено.       Опять же — Тодороки и в ус не дует чтобы послушать Бакуго. Настырный баран.       — Кто за ним будет ухаживать? — Кацуки решает закрыть этот вопрос раз и навсегда, по ответам поняв, готов ли Шото осознанно притащить живое существо в их квартиру навсегда.       — Я. Обещаю. Мои патрули идут мимо нашего квартала, если надо будет, забегу.       Бакуго молчал. Сложно согласиться, если до этого все время отказывал.       А котейка ничего. Пятнышко коричневое на левом глазу, как шрам у Шото, а на правой щеке в виде молнии горизонтальной, как у Бакуго. Сама белая и пушистая, только грязные лапки, видимо, по лужам бегала, и уши тоже помыть надо. Да и к ветеринару сходить, проверить ее на вшивость.       Шото бы тоже во всех аспектах вшивости проверить, да проверка сейчас у Кацуки, нежели самого Тодороки. Хитер лис, и глазки такие же узкие.       — Ладно. Как назовешь?       — Соба, ты же ее приготовил? Очень уж вкусно пахнет.

***

      Питомец долго без хозяина решил не жить. Бакуго понимает, что в его жизни еще есть друзья, но зачем они ему, если его солнце взорвалось и закончило свою жизнь? Зачем ему полярная звезда, Бетельгейзе, или какие там еще есть эти газовые шары, если его Солнце кончилось?       Земля без Солнца обречена на смерть.       Живот начинает бурчать, точно, он не ел на банкете и ливнул оттуда сразу после его начала и первого тоста о смерти героя.       Да какой он вам герой, твари вы неблагодарные? Герой он только для Кацуки. Он вытащил Кацуки, перестроил его, создал такого идеального человека, что Бакуго напрочь забыл о стороне его собственной личности, проявляющейся в агрессии. Шото не давал повода ее доставать, с Шото жилось легко и просто.       Шото его герой, а не ублюдков, которые не достойны были находится на его похоронах. Кацуки пустил бы туда с натяжкой его семью, Изуку и все. Он имел право не впускать, он, сука, мог их выгнать, спокойно проводить дух его любимого и успокоится.       А не сидеть и смотреть на пивные пуза тварей, которые с начала его карьеры крыли и поливали гадостью из своих мерзких ртов с дорогущими винирами.       Бакуго не пришлось далеко идти, потому что гостиная у них была совмещена с кухней. Холодильник противно жужжал, раздавливая остатки нервов в лепешку, заворачивая в тесто начинку из череды смертей близких и поджаривая изделие на огне ненависти и давно копившейся злости.

***

      Кухня была пропитана запахом сладких оладий. Бакуго открывал варенье, сделанное его мамашей, из клубники и малины. В Японии ее немного продавалось, ингредиенты им прислали из-за рубежа.       Кацуки сидел и смотрел на слегка согнувшегося в усердной работе Шото. Сегодня была его очередь готовить, так что тихие рычания раздражения — не заслуга Бакуго.       Просто кто-то рукожоп. А еще задает вопросы невпопад.       — Все в порядке с сердцем? — Шото сопровождал вопрос очень осторожным переворачиванием еды на сковороде.       Бакуго залип. Просто, тупо, наивно, очень смешно залип. Шото, как оказалось, готовить умел, но всегда спешил и потому получалось, ну, не очень. Если он будет стараться в готовке, то он вполне себе может приготовить базовые блюда.       Кацуки от него тортов с конфетти не требует. Просто научится готовить завтрак.       На самом деле, Кацуки вообще ничего от Шото не требует, ему не в падлу самому приготовить еду, тем более готовка ему расслабляет нервы. Расслаблять, право слово, нечего, в такие выходные дни или по утрам Бакуго расслаблен более чем когда-либо.       Когда есть любимый человек, когда есть место, где тебя реально ждут, когда ты можешь жить, не беспокоясь о будущем, ведь сейчас ты наслаждаешься данным счастьем. Наслаждаться Бакуго научился не без посторонней помощи.       — Пойдет. А что? Лучше скажи, не сгорели ли твои пальцы. — смешно, ведь Шото переворачивает оладьи с помощью левой руки.       — С ними порядок. — смешок со стороны Шото разжигает пламя, которое может сжечь города, — Тебе правда хорошо? Ничего не колит, не болит? Пойми, я, — Шото закончил с оладьями этой партии, оставляя лопатку на тарелке и поворачиваясь к Бакуго лицом, — беспокоюсь, вдруг что.       И эта черта — одна из любимых в Шото. Бакуго вообще всего Тодороки благословляет и молится на него, но есть у него черты, перед которыми хочется лечь ничком, скрутиться ежиком и попытаться поверить, что эти слова реально адресованы тебе, а не кому-то еще.       — Шо, ты — мое сердце, и пока ты жив, буду жить я.

***

      Кацуки бросил палочки на стол, психуя. Он не может есть, его сейчас стошнит. Вырвет к хуям прямо в тарелку, теперь доедать за ним Соба не будет, а ведь такая утилизация пропала.       Это нечестно. Неправильно. Нереально. Почему так много воспоминаний о Шото? При жизни Кацуки никогда не думал о нем в таких размерах, моменты из жизни не успевали всплывать в мозгу. Кацуки жил настоящим, верил в чудо и их счастливую жизнь, но, видимо, безлимитный режим закончился, а оплату тарифа «Счастье» Бакуго похерил.       Он хочет продления, черт возьми, он же не сможет жить в этом постоянном потоке Шото. Шото, который сдох.       — А я старался, готовил.       Кацуки вздрагивает.       Этот голос он узнает из тысячи. В любом его проявлении: крик, смех, шепот, обычный диалог. Да плевать, где и как, он просто услышит голос и готов идти к нему навстречу, пока не поймет, что дошел.       Голос кажется далеким, нереальным, будто это тоже воспоминание. Кацуки щипает себя; нет, все вполне реально.       Расстраивает.       — Кацуки, ты чего?       — Куда ты пропал?       Голограмма Шото хочет обхватить плечи, но нереальные светящиеся руки зависают в сантиметре от плеч Бакуго. Шото выпрямляется и идет к столу, садясь на него напротив Бакуго.       Он такой красивый. В любом своем обличии, и вы не переубедите Кацуки в этом. Шото прекрасен, идеален, все, что вы можете назвать, Кацуки начнет восхвалять и называть идеалом людей. Даже будучи нереальным, он так элегантно и красиво сидит, закинув ногу на ногу и пристально смотря на Бакуго в ответ.       О чем он думает? Кацуки не раз это спрашивал, и каждый раз ответ был кардинально разным; именно поэтому Кацуки не может прочитать, о чем думает сейчас Шото.       Ему и не надо. Шото здесь, остальное — мелочи, что можно решить одним щелчком пальцев.       — Кацуки, ты забыл? Я всегда живу у тебя в сердце.