Вернись ко мне

***

Как загнанная в ловушку мышь, он бегает по кругу, будто что-то грызёт его изнутри. Каждая попытка вырваться лишь углубляет чувство беспомощности. Внутренний голос, всегда дремлющий где-то на периферии, просыпается с хищным удовольствием. «Ты снова облажался». Слова звучат как удары молота, тяжелые и неумолимые. «Ты никогда не был ни на что способен». Голова пульсирует, словно её медленно распиливают тупым лезвием. Каждое нервное окончание натягивается до предела, и невидимый палач отпускает его с дьявольской улыбкой, чтобы снова начать пытку. Но никакого палача нет. Он сам для себя и судья, и каратель. Он мастер в этом. В изощрённой саморазрушающей рутине, где боль становится его ремеслом. Невидимые шрамы на душе каждый раз кровоточат сильнее, как будто он сам их заново расковыривает, не давая затянуться. Внешне они вроде бы заживают. Но внутри... внутри гниют, отравляя каждую секунду жизни. Хан больше не выдерживает. Он хватает подушку и швыряет её в стену. Глухой удар сменяется звонким треском: подушка задевает висящую картину. Стекло с грохотом разлетается по полу на бесчисленные осколки. Ему этого мало. Тяжесть в груди требует выхода. Он хватается за голову, сжимая виски так сильно, что ногти врезаются в кожу. «Ты можешь с этим справиться». Этот голос — словно луч света в темноте. Родной, утешающий, голос Минхо. Он всегда знал, как его успокоить, всегда говорил так, будто Хан способен горы свернуть. Когда младший проходил лечение, старший был рядом. Он не отводил взгляда, даже тогда, когда всё становилось совсем ужасно. «Ты никогда не умел с этим справляться». Второй голос перекрывает первый. Его собственный голос. Он звучит громче, острее. Давит. Уничтожает. Вдребезги. «Сосредоточься на дыхании, давай, малыш». Шёпот Минхо тает в грохоте его собственных мыслей. Их вой затмевает единственный источник света. И этот свет теряется. Хан пытается дышать. Раз, два, три — вдох, выдох. Но ритм сбивается. Сердце колотится, будто хочет вырваться из груди. Будто там уже давно нет для него места. Горло сдавливает невидимая рука, каждая клеточка тела кричит, что что-то надвигается. Что-то ужасное. Глухая тьма окутывает его разум, как шершавая простыня, сотканная из железных прутьев. Она царапает всё, к чему прикасается. Она разрушает всё, что находится рядом. Больно. Невыносимо. Как избавиться от этого кошмара? Глаза Хана падают на осколки стекла. На мгновение всё стихает. Кажется, он даже перестаёт дышать. Только одна мысль всплывает в сознании: «Они могут помочь, тебе стоит лишь...» Он борется. — Нет. Нет, только не это, — шепчет он самому себе. Но руки тянутся к коже. Без осколков, просто ногтями. Он срывает джинсы и начинает царапать бёдра, проводя ногтями так сильно, что тело моментально отвечает жгучей болью. Горячие линии проступают почти мгновенно. Красные, словно метки его собственной вины. «Ты сам виноват». Этот голос никогда не умолкает. Ему не остановиться. Руки продолжают царапать, пока боль не становится оглушающей, на мгновение перекрывающей хаос в голове. Но вместе с болью приходит что-то ещё. Стыд. Ненависть к самому себе. И последнее отравляет всё, что было когда-то заново построено. Опора даёт трещину и рушится прямо на глазах. Он продолжает. Слёзы смешиваются с едва проступающими капельками крови, прямо на его ногах.

***

Усталость всё сильнее давит на плечи. Хочется только одного — добраться уже быстрее до дома, обнять Хана и уткнуться вместе с ним носом в подушку, чтобы быстрее уснуть. Серое небо ничем непримечательно, как и всегда. Погода не располагает и теплотой, периодически продувая спину колким холодом. Заходя во двор, Минхо чувствует нарастающую тревогу, только не может выделить причину для этого. Он быстро преодолевает лестничные пролёты и оказывается на пятом этаже. Зайдя внутрь квартиры, он сбрасывает с себя куртку и обувь. — Хэй, малыш, я дома, — с предвкушением увидеть младшего говорит он. Минхо быстро проходит в глубь квартиры, с тревогой замечая тишину, нарушаемую лишь едва слышным всхлипыванием. — Хани? — он открывает дверь в спальню и замирает на пороге. Джисон сидит на краю кровати, одетый только в боксеры и расстёгнутую рубашку. Его руки судорожно скребут бёдра, оставляя тонкие алые полосы, которые уже давно сливаются в хаотичный узор боли. Минхо замирает лишь на долю секунды, прежде чем сорваться с места. — Хан! Хан! Что ты делаешь?! — старший роняет рабочую сумку, она глухо падает на пол. В два шага он оказывается рядом с младшим, хватает его за запястья и мягко, но настойчиво сжимает их. Получается не с первого раза. Джисон вырывается, его движения хаотичны, взгляд блуждает, как у испуганного зверька. Минхо встряхивает его чуть сильнее: — Хэй, посмотри на меня, — тот мотает головой, его голос звучит громче, чем обычно, но в нем нет ни капли злости. Джисон не может успокоится. То и дело всхлипывая и срываясь на короткие судорожные вдохи. Он словно тонет в собственных мыслях, а до поверхности не добраться. — Джисон, посмотри на меня! Вернись ко мне, малыш, — красные, полные слёз глаза младшего наконец фокусируются на Минхо. — Мин… — его голос срывается. Дыхание сбивается окончательно, он задыхается. Минхо быстро берёт его руку, прижимая к своей груди, туда, где бьется сердце: — Смотри, малыш, вот так. Слушай меня. Вдо-о-ох... — он делает медленный глубокий вдох, демонстрируя его Джисону, — и вы-ы-ыдох... Джисон дрожит, но старается повторить. Вдох. Выдох. Он повторяет этот цикл. Грудная клетка Минхо движется размеренно, как метроном, задавая ритм. Дышать становится чуть легче, но он никак не может сосредоточиться. Его взгляд ускользает к ногам, на которых местами виднеется кровь. Слёзы обжигают щёки. — Смотри только на меня, — мягко говорит Минхо, кладя ладонь на щёку младшего, — ты можешь с этим справиться, малыш. Джисон снова смотрит ему в глаза, следуя ритму его дыхания. Постепенно истерика утихает. Вместо рваных вдохов из груди вырываются тихие рыдания. Минхо тянет младшего к себе, крепко обнимая, позволяя тому зарыться лицом в своё плечо. Он гладит его по спине, тихо шепча что-то успокаивающее: — Всё хорошо, малыш. Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо. — Я не смог. Я... Я… — голос снова срывается. Старший сильнее прижимает того к себе, мягко шепча нежное «ш-ш» на ухо. Он для Хана убежище. Место, где он может укрыться от грядущей бури. Переждать. Преодолеть темноту. Наверное, это не очень разумно зависеть от кого-то больше, чем от нейролептиков. Ведь, рано или поздно, если его не окажется рядом, что-то может пойти не так. Когда рыдания стихают, Минхо отстраняется ровно настолько, чтобы видеть лицо Джисона. Он осторожно убирает влажные пряди волос с его лба. — Сиди здесь, хорошо? — Минхо поднимается с колен. Джисон молча слушается. Его глаза всё ещё покрасневшие, но он выглядит немного спокойнее. Старший быстро достаёт аптечку из шкафа и возвращается. Он присаживается на корточки перед Джисоном, берёт его за ногу и внимательно осматривает повреждения. — Будет щипать, — предупреждает он, доставая антисептик. Джисон морщится, но не отдёргивает ноги. Минхо осторожно проводит ватным диском по ранам, стараясь не причинить лишнего дискомфорта. Иногда он поддувает на обработанные участки, чтобы хоть немного облегчить жжение. — Больно, — в конце концов произносит он, хватая старшего за запястье. Рука Минхо кажется холодной, но младший не придаёт этому значения. Старший откладывает антисептик и пристально смотрит снизу на Джисона. — А вот так? — его голос становится тише, почти шёпот, и прежде, чем Джисон успевает что-то сказать, Минхо едва ощутимо касается губами одной из свежих царапин на колене. Кожу нежно обжигают губы. Джисон мгновенно краснеет. Щёки заливаются алым, но он не отстраняется. Его глаза расширяются, взгляд цепляется за лицо старшего, будто пытаясь прочитать каждое его движение. Тот осторожно касается губами коленки, чуть выше и довольно улыбается, когда за его поцелуями следует моментальная реакция. Хан тянется к старшему, касается рукой его щеки. Он хочет сказать что-то, но внезапно понимает, что не чувствует тепла под пальцами. В груди начинает разгораться странное беспокойство. Он не понимает почему ощущает холод. — Что-то не так, — шепчет он, и голос его звучит слабее, чем он ожидал. Джисон что-то упускает. Внезапный тремор в руках подтверждает его догадки. — Хани, всё хорошо? — Минхо мгновенно меняется, его взгляд снова становится обеспокоенным. — Я… я… — слова застревают в горле острым комком. — Ты вернёшься ко мне? — спрашивает старший. — Ч…Что? — непонимающе шепчет он. Голос Минхо начинает звучать отдаленно, будто Джисон ушёл в другую комнату. Противные мурашки пробегают по спине, беспокойство сменяет тревога, которая увеличивается и нарастает с каждой секундой. Сквозь туман в сознании Джисон начинает чаще моргать. Голова кружится. Мир вокруг будто лишается резкости. Он ощущает, как ноги теряют опору, и понимает, что находится не на кровати, а на полу. Холодно. — Хэй, малыш, я дома, — голос Минхо значительно отличается от того, что был совсем недавно. Он звучит более настоящим? Пазл складывается. Лишь на мгновение мир проясняется. Вот он снова видит Минхо, но его лицо размыто. Вместо успокаивающего взгляда — тревога и паника. «Что случилось?» — хочет спросить Джисон, но не получается. Его сил едва хватает чтобы опустить взгляд вниз. Руки трясутся. В одной из них он замечает осколок стекла. Разум не осознаёт сделанное. Крови слишком много. Он сидит на полу. «Картина. Чёртова картина. Но когда? Как это произошло?» Он не помнит, как взял осколок. Нет. Нет, нет, нет… Он же боролся. Он смог. Он видел Минхо. Джисон пытается вспомнить, но обрывки воспоминаний накатывают волной. Их сложно отделить друг от друга. Всё кажется каким-то ненастоящим. «Я же смог». Он помнит, как Минхо обрабатывал царапины, обнимал. Сознание словно рвёт от кусочков воспоминаний. Хан не может сложить их воедино. Он будто не здесь. Стоп. А где он вообще? Он слышит двигатель машины. Слышит тихое рыдание. Мин? Это Минхо? Он что-то говорит. Но слова сплетаются в один большой комок. Их не разобрать. «Давай же напрягись дурачина» — твердит он сам себе. — Ты… ты только держись, малыш, — шёпот проносится, где-то у головы и режет, режет сердце, сжимает его тисками. Он не смог. Что он наделал? ЧТО ОН СДЕЛАЛ?