Значит, это любовь?

      — Значит, это любовь? — Наполеон не хочет слышать ответ. Точнее, этот ответ он хочет услышать не от милой Габи, а от её на этот раз настоящего жениха.       Сперва был Рим, где Курякин осторожно поглядывал на их пропуск к бомбе.       Затем был Стамбул, где Курякин подавал Габи руку, таскал для неё шакер-чукер c кофе по утрам и мило придерживал за локоть на катерах через Босфор и Золотой рог.       Что там было дальше? Восточный Берлин, Кишенёв, Белград, Загреб, Приштина… Касабланка…        — Я с ним чувствую себя в безопасности. Он обо мне заботится. — Габи внимательно поправляет и без того идеально сидящую косынку, убирает непослушную чёлку с очков. Красотка. Влюбиться бы в такую и быть счастливым. — Безопасность… Это важно, знаешь. Тебе не понять.       Ему понять. Только ему, пожалуй, и понять, что такое безопасность. Как это — жить и не бояться, что к тебе придут. За тобой придут.       Отец Курякина получил от Сталина в подарок квартиру в доме ЦИК и СНК СССР. Спустя пару лет к нему в дом, как и ко многим его соседям пришли и забрали отца.        Соло читал документацию. Сколько стоило ему это достать — лучше не вспоминать. И благодарить генералов КГБ за страсть к искусству.        О какой безопасности можно говорить в Советах? Чёрный воронок, репрессии, соглядатаи из соседей и клеймо «врага народа». В США, конечно, со своей охотой на ведьм было не лучше.        Поэтому Наполеон Соло держался подальше от стран-лидеров. ЦРУ, СДЕКЕ, СМЕРШ… От всего этого он предпочитал держаться подальше. Буквы разные, а вот методы до боли похожи. Свободные Балканы, дикая Турция, комфортный Западный Берлин, где легко затеряться. Ленивая Италия с её вином в бесконечных кафешках с видами на античность.       — Я чувствовал себя в безопасности в своём бронежилете и шлеме, но это точно не было любовью, — замечает он, терпеливо ожидая Габи.        — Девушки, Соло, — она обращается к нему тоном учительницы, смотрит слегка укоризненно, — любят отчаянных парней. Но замуж выходят за надёжных, — Отрезает она и проходит вперёд. Их ждёт машина. Совсем скоро начнётся приём, где они установят нужные связи, подкинут прослушку нужным людям и передадут всё офису.       Всю дорогу он «как в воду опущенный», как выразился Илья. На приёме он вежлив и обаятелен, скорее, по привычке и на автоматизме. Также на автоматизме он замечает пристальный взгляд большевика, когда флирт с албаем, что служит на базе в Инджирлике становится «чересчур» откровенным.       «Какого хера?» — хочется спросить Наполеону, но он молчит. Шутит с албаем, позволяет рассказать про погоны, про планы построить самую большую в Турции мечеть и про водопады прямо рядом с местом службы. Из этих данных аналитики смогут вычислить, где именно Турция собирается хранить своё ядерное оружие. Рядом с крепостью Йыланкале.       У них ведь тоже был Рим, где они несколько раз спасли друг другу жизни, притёрлись, перестали устраивать грызню по поводу каждого неаккуратного слова. Курякин, конечно, не соглашался с тем, что Соло спас его трижды, а он Соло всего дважды. Такие мелочи.       У них тоже был Стамбул, где они гуляли по Ускюдару и Таксиму, взявшись за руки, совершенно обычно для местных. Проводили безумные ночи в Pera Palace с видом на Золотой Рог.        Они делили подпольные клубы восточного Берлина, ночные коктейли в баре над Кишинёвом, закаты в Калемегдане, рождественский Загреб, снежную Приштину… Пляж Касабланки.       И после всего этого русскому не хватило яиц посвятить его в планы.       Это обидно.        Албай, имени которого Наполеон Соло так и не запомнил, уводит его с приёма пить кофе в Кадыкёй в каком-то местном особняке, скрытом от посторонних глаз.       — Zarardan korkan kar etmez, — говорит Албай на турецком. Наполеон плохо говорит на этом языке, и полковник это знает. — Кто боится потери, не получит прибыли.       — В Союзе говорят: «Кто не рискует, тот не пьёт шампанское», — замечает он и ловит улыбку собеседника.        В особняке, который, оказывается, принадлежит албаю, находятся французский коньяк, вывезенные из Греции бесценные скульптуры и несколько кусков барельефов, османское золото и картины Возрождения. Им есть о чём поговорить, о чём помолчать, и Наполеон понимает, что этот вечер — один из лучших за последнее время.       Он надеялся, что в Габи и Илье нашёл свою семью. Столь давно потерянную, забытую, похороненную под войнами — мировыми и теневыми.       Наполеон уезжает из особняка в Кадыкёе с первыми лучами рассвета. Проезжая мимо вокзала Хайдарпаша, Соло думает о своём сложном отношении с этим городом и не только городом.       В апартаментах его уже ждут.        — Убирайся из моего дома… — Зайдя в квартиру, он понимает, что устал. Сил на разговоры и разборки совсем нет. Каждый из них принимает свои решения.        «Öfke ile kalkan zararla oturur»**,—как сказал бы новый знакомый.       Убытков Соло достаточно. Новых он не хочет. Да и не переживёт, честно говоря.       Илья, видимо, собирался что-то сказать, но от такого приветствия теряется. Молчит.        Молчит всё то время, пока Наполеон переодевается, приводит себя в порядок и падает на кровать.       Сон приходит под шорох одеяла, которым его укрывает очнувшийся большевик. Во сне ему кажется, что он слышит, как прогибается кровать под чужим весом.       — Прости, — говорит сон любимым голосом.        Всё-таки они семья. Вот такая… Кривая и неправильная…