we have half an hour

Зареветь, убежать

Или дверь на замок

И молчать, и лежать

Изучать потолок

И мечтать не как все

Целовать небеса

Потолок, карусель

Полчаса, полчаса

Она считает секунды, ожидая самого желанного на данный момент дверного звонка. Вместо тиканья часов — гулкий стук собственного сердца, совершающего, кажется, по семьдесят ударов в минуту. Конечно, наверняка так лишь кажется, однако факт того, что пульс сейчас намного чаще обычного, остаётся фактом. Дыхание тоже хаотичное, иногда быстрое и резкое, иногда она ограничивается буквально парой вздохов на несколько минут, а порой дыхательный процесс замирает вовсе. Кончики пальцев уже минут десять теребят белую простынь, на которой до этого она успела поваляться вдоль и поперёк, извозившись по всей своей кровати. Простынь смялась, и Эля чувствует себя такой же — помятой и сжавшейся в комок. Почти такая же бледная и такая же холодная. Что, к слову, странно, ведь за такой срок постель должна была нагреться от устроившегося на ней тела. А, в комнате открыто окно. Девушка ёжится, чувствуя неприятный холодный поток из форточки. Морозный воздух пробирается в дом, ютится посреди комнаты и селится по углам, будто бы оставаясь там ледяной коркой и снежными узорами, хотя стены на самом деле белые сами по себе. Белое, белое, белое. Вся комната вообще-то приобрела голубоватый оттенок, что в контрасте с белым цветом, преобладающим здесь, вполне красиво. На улице уже сумерки, но Эле не хочется включать в комнате свет, ей не хочется закрывать окно и позаботиться о собственном комфорте, совсем не хочется попытаться занять себя ещё хоть чем-то. Она лишь кутается в тонкую холодную простынь, чувствуя суетливую беготню мурашек по всему телу, смотрит на время, откладывает телефон и снова ждёт. Эти полтора часа кажутся ей бесконечными. Мысли кажутся липкими паутинными нитями, сплетающимеся между собой плотными морскими узлами, и создающими собой одну тугую петлю. Трель желанного и долгожданного дверного звонка кажется чересчур громкой. Эля даже жмурится от неприятного звука, но тут же оживляется, подскакивает со своего насиженного места и несётся к двери, чувствуя, насколько частым стал и без того сумасшедший пульс. Руки ужасно дрожат и совершенно не хотят её слушать, когда она поворачивает холодный железный замок. Она изо всех сил старается выровнять дыхание и успокоиться, но получается из рук вон плохо — в буквальном смысле, ведь дурацкий замок не хочет открываться. Когда идиотская дверь наконец поддаётся с громким щелчком, она просто замирает и уставляется на неё, тяжёлую и скрипящую, издевательски медленно открывающуюся и являющую её взору такого долгожданного гостя. — Привет? — как-то неуверенно на судорожном выдохе произносит Горе, опустив взгляд на собственную обувь, — прости, я проебала время... — Знаю, — так коротко, но сколько безумных эмоций ей удаётся вместить в одно это слово, — у нас есть всего полчаса. — Сука, — шипит вошедшая, закрывая за собой дверь, которая, видимо, не слушается сегодня никого. — Ничего, главное, что есть хоть что-то. Проходи быстрее, пожалуйста. Лиза активно кивает, сбрасывает с плеч огромный рюкзак, суетливо развязывая шнурки на кроссовках. Кроссовки. В декабре. Блядские спортивные бутсы, когда на улице минус пятнадцать, если не ниже. Эля качает головой. Она всегда была с приветом. Наверное, по этой причине всегда так хотелось быть с ней рядом, желая забыть о правильности и порядке. Она — живое воплощение хаоса, как ни странно, приносящего почти постоянно только положительные эмоции. Поэтому Эле так хотелось быть с ней. Хотелось и хочется. И поэтому она так ждала её прихода эти бесконечно долгие полтора часа. Она резко разворачивается на пятках и проходит проходит в комнату. Лиза быстро вешает на петельку куртку, догоняя её. Та буквально через полминуты падает с вешалки, но им обеим откровенно плевать на это. В комнате по прежнему темно и холодно. Она вся пропитана голубым и морозным, загоняет острые льдинки под кожу, заставляя чувствовать неприятное покалывание по всему телу. Горе с осуждением оглядывает одетую в одну только белую майку на тонких бретельках и домашние лёгкие шорты Элю, и вздыхает. — Простудишься, дурочка. Эля с усмешкой бросает: — Я слышу это от человека, который в минус пятнадцать носит кроссовки. — Один один. Окно они всё же закрывают, но свет включать всё ещё нет необходимости. Им обеим этого не хочется, будто всё происходящее здесь и сейчас слишком интимно для того, чтобы освещать это хотя бы тусклым светом лампочек из люстры. Эля вновь садится на кровать, многозначительно смотрит на Горе, и той не нужно слов, чтобы понять, что её зовут сесть рядом. Теперь они обе кутаются в холодную помятую простынь, жмутся друг к другу, а Лиза зачем-то сплетает в небольшую косичку пряди светлых волос. Эля пахнет шампунем и каким-то кондиционером, ещё кучей каких-то кремов и гигиенических средств. Руки понемногу отогреваются, и Лиза чувствует кончиками пальцев, что её волосы всё ещё влажные. — Ты так вкусно пахнешь, — почему-то шепчет она, словно боясь, что их кто-то услышит, хотя прекрасно знает, что в квартире нет никого, кроме них двоих. Ну и трёх котов, хорошо. — Спасибо, — Эля зачем-то усмехается, тоже почему-то понижая свой голос до шёпота. Абсолютно всё, что происходит здесь и сейчас кажется слишком сокровенным, слишком интимным, тем, что не должно оглашаться, даже если они знают, что за ними никто не следит. — Я так скучала по этому. Эля едва ли не до крови закусывает губу. Находит под прохладной тканью чужую руку, и переплетает их пальцы. Сжимает крепко, так, будто бы боится отпустить. Впрочем, почему будто бы. Горе ловит её взгляд, и они обе замирают. Горький шоколад тонет в голубизне сапфиров, бегает по чужому лицу, стараясь запечатлеть в памяти каждую черту, каждый момент, взять во внимание всё до мельчайших деталей. Каждый миллиметр точёных бледных скул, каждый оттенок в глубине её радужек, каждую трещинку на её губе. Хочет навсегда поселить в своей памяти лёгкую, едва заметную розовую пыль румянца на щеках, вздёрнутый аккуратный нос, светлые молочные волны волос, закрывающие собой острые ключицы, звёзды-родинки, усыпавшие собой её шею и плечи. Она ловит движение чужого языка на пересохших губах, и обхватывает элино лицо ладонями, неотрывно смотря ей в глаза с молчаливым вопросом. Прочитав в них такое же желание, она осторожно, но уверенно накрывает чужие губы своими. По началу это просто прикосновение, чистое и невинное, практически как у подростков, которые впервые в жизни целуются. Она прекрасно помнит, что когда-то и у них было нечто похожее. Чуть позже, не почувствовав никакого протеста, лишь наоборот —умоляющее, выраженное действиями и тем, насколько сильно Эля вжимается в неё желание, она сминает её губы, проникает в щель между ними языком, находит там чужой и сплетается с ним. Они обе чувствуют табачный привкус разных сигарет, и в мыслях задаются вопросом «сколько она успела выкурить за это время ожидания?» Эльвира приходит к выводу, что наверняка больше выкурила Горе. Из них двоих обычно она больше любила перекрывать свои переживания никотином и растворять любой стресс в дешёвом табачном дыму. Вообще-то она вполне могла бы позволить себе что-то подороже и качественнее, но смысла отдавать кучу денег за то, что гробит твои лёгкие ровно так же, как та дешёвая хрень, которая практически всегда лежит у неё в кармане Лиза не находила. На самом деле за последние полгода она нашла другой, гораздо более приятный способ справиться со стрессом в виде искренних разговоров, тёплых объятий и поддержки от близкого человека, но вот незадача: у них осталось для этого буквально полчаса. А потом... потом они расходятся на неопределённый срок, но каждой из них хочется верить, что он не продлится долго. Пальцы мягко оглаживают любимые плечи, шею, задерживаются на долю секунды на подбородке. Горе отстраняется от чужих губ, оставляет тёплые поцелуи на холодной шее, в ямочке между ключиц, линии челюсти, на виске, скрытом под влажными кудрями. Чувствует на своей талии элины руки, ненавязчиво, но с понятной просьбой поглаживающие её рёбра. Снова смотрит ей в глаза, и спрашивает: — Точно хочешь сейчас? Эля активно кивает, рвано выдохнув. — Я очень хочу запомнить эти тридцать минут как время, когда между нами не было ни сантиметра расстояния. — Подожди тогда, — с непонятной тревогой шепчет Лиза. Встаёт с кровати, быстро несётся в ванную. Моет там руки, зачем-то принюхиваясь к жидкому мылу. Лаванда, вроде? Ну да, написано, что с лавандой. Почему-то от факта, что она так переживает, чем пахнет грёбанное мыло в такой момент хочется рассмеяться во весь голос. Она возвращается в комнату меньше, чем через минуту, не желая тратить ни единую из таких драгоценных секунд на что-то лишнее. Эля полусидит-полулежит на кровати с тенью неуверенности во взгляде, вцепившись пальцами в простынь. Оценив её вид, Горе снова переспрашивает: — Правда хочешь? — Давай уже без вопросов. Эля создала для себя образ человека милого и невинного, но порой она бывает настолько требовательной и уверенной, что все вопросы отпадают сами собой и не остаётся ни единого сомнения в правильности действий. Удивительная способность. Горе нависает над ней сверху, аккуратно укладывая на кровать, и приспуская бретельки её майки. Снова проходится губами по плечам и ключицам, нежно поглаживает их большими пальцами, мажет поцелуем по шее. Эля под ней дрожит и сбивчиво дышит, но Лиза знает, что не от страха. Не от страха перед близостью, а перед разлукой. Однако, она всё же опасается, потому одним взглядом уточняет — «я могу?» И получив всё такой же непреклонный ответ на глубине голубых радужек, коротко кивает. Она осторожно прочёсывает пальцами элины волосы, долго смотрит на неё, никак не на любуясь. Они обе не спешат, хотя прекрасно понимают, что нужно, если они действительно хотят этого. Стоит поторопиться, вот только каждое мгновение хочется растянуть, каждое прикосновение впитать в себя, ловить каждый вздох и взгляд, тонуть в морозной голубизне и белых простынях. И всё же, понимая, что времени осталось очень мало, решаются на действия. Лиза приподнимает низ чужой майки, и Эля, поняв, что от неё требуется, поднимает руки. Майка бережно откладывается в сторону, а тёплые губы проходятся теперь по груди, рёбрам и около пупка, заставляя замёрзшую кожу покрыться мурашками. Горе мягко берёт её за руки, прячет элины ладони в своих, оглаживает кончиками пальцев её костяшки. Негромко выдыхает, обнимает Элю за шею, трётся кончиком носа о чужой, коротко и невесомо целует, едва ли касаясь губами. Им обеим абсолютно не хочется торопиться. Абсолютно не хочется понимать, что после этого они ещё очень долго не встретятся. Что у них есть жалкие полчаса на близость — физическую и эмоциональную, которые они сейчас пытаются совместить между собой. Горе спускается ниже, к паху, приспускает шорты, целует внутреннюю сторону бёдер, затем колени. Поглаживает рёбра, снова задевает пальцами волосы. Вновь спускается ниже, оставляет поцелуй на тазовой косточке, осторожно стягивает бельё. С какой-то неуверенностью смотрит на собственные руки, но мотнув головой и согнав наваждение, начинает массировать бугорок на интимной зоне. Эля не кажется напряженной, но Лизу всё равно не покидает ощущение того, что то, что она сейчас делает — неправильно. То, что они делают — неправильно. Близость должна приносить положительные эмоции, должна происходить в не напрягающей обстановке, проходить тогда, когда оба партнёра спокойны, а не на нервах. Эмоциональное состояние при этом должно быть в норме, только тогда это принесёт желанный результат. В норме ли они сейчас? И да, и нет. Этого хочется на эмоциональном уровне, хочется в последний раз вжаться друг в друга, чувствовать табачный привкус на чужих губах, чувствовать, как горькие духи мешаются со сладким шампунем, кондиционером и кремами. Хочется знать и быть уверенными, что это повторится. Что завтра они снова встретятся, снова будут в минусовую температуру есть мороженое, раскачиваясь на старых скрипящих качелях. Что снова будут глупые шутки, крепкие объятия, раскрасневшиеся щёки и поцелуи. Что снова будут тренировки, где вся команда, чтобы лишний раз их не смущать будет делать вид, что их отношениями совершенно не интересуется. Хочется видеть друг друга, сплетать пальцы и волосы, уютно молчать на кухне, глотая горячий чай, лежать на этих самых простынях, не холодных, с приглушённым светом настольной лампы, водить пальцами по чужому плечу и знать, что всё будет хорошо. Вот только сейчас они в ледяной синиве, среди холодных смятых простыней, и в их распоряжении жалкие полчаса. Можно ли за это время вообще хоть что-то сделать? Палец плавно проникает внутрь. С каким-то непонятным и странным трепетом они смотрят друг на друга, Эля зачем-то снова кивает, наверное, в попытке убедить Лизу, что всё действительно хорошо. — Не больно? Мне что-то страшно, — шепчет та, оставляя ещё пару поцелуев на внутренней стороне бедра. — Всё в порядке, — тон спокойный и тихий. Горе подтверждает мысленно самой себе, что всё действительно нормально. Спустя несколько осторожных движений, Лиза вводит второй палец, и на этом они решают остановиться. Тело прошибает приятной, но одновременно с этим какой-то болезненно-сладкой судорогой, заставляя Элю изогнуться в спине. Пальцы находят нужные точки, движения становятся более уверенными, а сам процесс Горе умело совмещает с поцелуями по всему телу и ласками. Кажется, что на Эле не осталось ни одного не зацелованного ею сантиметра, потому что порой Лиза добиралась даже до её пяток. Сейчас под её губами поочерёдно покрываются мурашками бёдра и живот, а пальцы проникают всё глубже, не чувствуя никакого сопротивления — наоборот, Эля вжимается всё больше. Она слегка приподнимается, целует Горе в лоб и нос, мажет по губам и виску. Та хочет улыбнуться, но этого не получается сделать даже с толикой грусти, поэтому она просто прикрывает глаза. Завершение наступает буквально через пару минут, когда пальцы Горе внутри находят самую чувствительную точку. Эля рвано выдыхает и... Ничего. Они не чувствуют практически ничего. Физически, конечно, завершение произошло, но никакого эмоционального удовлетворения это не принесло. Будто бы это просто была необходимость, навязанная кем-то для чего-то. Они с пониманием смотрят друг на друга, и вновь применяют сидячее положение. — Прости, — тихо, на выдохе произносит Горе. — Всё в порядке, я сама захотела. Просто... когда мы делали это в первый раз, чувствовалось намного лучше. — Видимо, интим в таком эмоциональном состоянии далеко не лучшая идея, — грустно усмехается Лиза, заправляя прядь каштановых волос за ухо. — Кроме того, мы потратили на это двадцать минут. Вообще-то это не было плохо. — Не было. Но ощущалось совсем не так, как этого хотелось. С минуту они молча пилят взглядами пол. Эля постукивает пальцами по голому бедру, и Лиза, наблюдая за этим действием хочет сказать, что у них осталось буквально десять минут, но прежде, чем она успевает это сделать, оказывается заключённой в объятия. — Как же я тебя ненавижу, блять. Я так и не поняла, что такого ты сделала, что тебе нужно так срочно и надолго уехать в Красноярск, — вновь шёпотом, потому что Эля боится того, что голос начнёт ломаться. — Я не смогу сейчас объяснить, извини, — она пропускает первую часть фразы мимо ушей, прижимается к ней сильнее, потираясь виском об элину ключицу, — если ко́ротко, то мне нужно восстановить репутацию. Об этом знают только Женя и Саша, да и то смутно. — И репутацию перед моими родителями. Если бы хоть здесь всё было нормально, у нас было бы больше времени, чем полчаса. — Почему мы не встретились на улице? — Не знаю. Меня бы наверняка искали. Глупо, глупо, глупо. Какой же абсурдной кажется вся эта ситуация, но одновременно с этим она до ужаса болезненная и неприятная. Какое-то время они молча сидят, обнимаясь и вслушиваясь в дыхание друг друга. Потом Горе начинает массировать чужой затылок, а у Эли вдруг вырывается: — Прости меня. — За что? — расслабленно прикрытые карие глаза распахиваются в изумлении. — За всё. Мне почти восемнадцать, но я не могу помочь абсолютно ничем, — задушенно шепчет она куда-то между лизиным ухом и шеей. Горе приоткрывает рот в ступоре. — Эй, ну ты чего? — придя немного в себя от внезапного извинения, она вновь начинает нежно поглаживать Элю по голове, закусывая губу, — не вини себя, слышишь? Я обещаю, что всё будет хорошо, только нужно время. Светловолосая замолкает, рассматривая складки на простыне. Эля любит накручивать себя по поводу и без. Но если Горе сказала, что всё будет хорошо, то она стопроцентно поверит ей. Горе вдруг что-то вспоминает. — Ой, кстати, я совсем забыла... — Ау? Она неожиданно подскакивает и несётся в прихожую, оставляя Элю в растерянности сидеть на кровати. Возвращается она быстро, крепко сжимая в руках охапку ромашек. — Я забыла про них. Я их под курткой несла, чтобы не замёрзли и дольше простояли, хорошо, что у меня пуховик безразмерный... вообще-то я хотела подарить что-то более существенное, но... Она ко́ротко пожимает плечами, подходит ближе к Эле и зачем-то присаживается на одно колено, протягивая девушке букет. Белоснежные лепестки удивительно тёплые, а жёлтые серцевинки напоминают о том, что в комнате присутствует жизнь и может быть тепло. — Спасибо, — горько улыбается Эля, осторожно забирая цветочный ворох из лизиных рук, — ты же могла их в рюкзаке понести. А, там же вещи наверное. Я... засушу из них гербарий когда они завянут, — голос предательски дрожит, — по скетчбукам рассую, любимым книгам, а потом залью их смолой и куда-нибудь прикреплю. — Гербарий делают из свежих цветов, — Горе улыбается в ответ. — Мне всё равно. Эля целует её в уголок губ и снова заключает в объятия, правда, не такие крепкие, как до этого. — Глупая, — шёпот мягкий и грустный. Я люблю тебя. Люблю, и буду ждать столько, сколько потребуется. Я обязательно помогу тебе выпутаться из этого кошмара, как только подробнее узнаю, в чём причина, и как только найду способ сделать это. Слова остаются не высказанными, лишь топким теплом перекатываются на языке, контрастируя с дрожью на спине, вызванной ни то холодом, ни то эмоциями. Им не нужно проверять светящийся таким же синим, как и всё в этом помещении экран дисплея, чтобы знать, что у них осталось не больше пяти минут. Чем яснее они осознают это, тем сильнее смыкаются объятия, а Горе чувствует щекочущую влагу на своей шее. Как бы Эля не старалась, веки и ресницы уже стали кошмарно тяжёлыми из-за скопившихся под ними слёз, поэтому одна единственная солёная капля одиноко и печально скатывается по щеке, оставаясь на ней размытой дорожкой. Такой же одинокой и печальной себя вдруг почему-то начинает чувствовать сама Эля. — Всё будет хорошо, — задушенно повторяет Горе, сама находящаяся на грани того, чтобы не разреветься в захлёб, поэтому не решается говорить хотя бы вполголоса, боясь, что сорвётся. Даже шёпот получается ужасно дрожащим и надломленным, разбивающимся на тысячи осколков, голубой пылью оседающих на полу и стенах холодного помещения. Эля лишь кивает, вновь до крови кусая губы. Конечно, она уверена в ней. Но того факта, что сейчас ей больно и тоскливо это не отменяет. — Мне... пора уходить, — Лиза рвано выдыхает, вопреки своим словам крепче цепляясь за чужие плечи. — Пора, — соглашается Эля, стараясь унять отвратительную дрожь в руках. Они с трудом размыкают объятия. В глазах каждой читается тоска и сожаление, и Горе, подавшись вперёд, целует Элю в лоб и аккуратно заправляет прядь светлых волос за ухо. — Обязательно жди меня. Я вернусь, честно. Обещаю, обещаю, обещаю... Щемящая боль с силой кусает мягкое алое сердце, заставляя едва слышно всхлипнуть и ещё раз кивнуть головой. — Я тоже обещаю. Обещаю, что обязательно дождусь. Лиза в последний раз взъерошивает любимые светлые волосы, и быстро, чтобы больше ни секунды, как бы того не хотелось, не задерживаться, разворачивается и скорым шагом направляется в прихожую. Поднимает с пола свою куртку, наспех зашнуровывает грязные кроссовки, что-то проверяет в телефоне и тут же кладёт его в карман. Смотрит на Элю, уже одетую и вышедшую закрыть за ней дверь, и, всё же не удержавшись, быстро, но крепко обнимает её. — Жди, пожалуйста, жди, — шепчет Горе в напряжённое плечо. — Дождусь, — Эля отвечает негромко, с тоской, но уверенно. Холодное железо дверного замка защёлкивается одновременно с чем-то таким же стальным и холодным внутри. Эле кажется, что она проглотила кусок металла, серого и тяжёлого, и теперь он давит на рёбра, не давая вздохнуть. Она возвращается обратно в комнату, снова ложится на кровать и уставляется в белоснежный потолок, начиная зачем-то высчитывать незаметные трещинки на нём. Чувствует, как влажное и солёное дрожит на ресницах, скатывается по щекам и неприятно мочит шею, где ещё совсем недавно теплом оставались мягкие поцелуи любимых губ. Они всё ещё фантомно ощущаются по всему телу, заставляя абсолютно всё в районе груди болезненно и неприятно защемить. Вдохи получаются дрожащими и сбивчивыми, и Эля, чувствуя, что не может больше ничего подавлять, сворачивается в позу эмбриона. Комком сжимается, обнимает себя за колени, пряча в них мокрое лицо и тихо всхлипывает, стараясь скрыть свои слёзы и тоску от когтистого синего холода. Вновь слышится щелчок замка в коридоре, наконец за последние два часа в квартире включается свет и звучат оживлённые голоса. Эля, всё ещё окутанная холодной голубизной своего маленького мира, зажимает рот рукой и размазывает солёную влагу по щекам, не позволяя хоть кому-то дать понять, что она не в порядке. На вопрос о том, что за прекрасный букет стоит у Эли на подоконнике, родители получат сухое «поклонник появился».

***

Сорвалась, и, как все

Как во сне, я не я

Не моя карусель

И мечта не моя

Или дым, или грусть

Или дождь по глазам

Я вернусь, я вернусь

Полчаса, полчаса

Вне комнаты холодного и синего оказывается в разы больше, а снежные узоры растворяются в бело-жёлтом свете фонарей. Мороз острыми зубами впивается в щёки, умытые солью, остаётся льдинками на влажных ресницах и неприятными красными пятнами на костяшках пальцев. Конечно, какой идиот носит перчатки зимой. До поезда остаётся не так много времени — Горе не хочется высчитывать точное. Ей сейчас нужно сесть на автобус и успеть до вокзала, но она идёт медленно, пиная густой снег под ногами и стирая надоедливые слёзы с щёк. Остановка уже виднеется, осталось буквально пару метров. Виднеется и автобус вдалеке, и, если поторопиться, то вполне можно успеть. Она делает вдох и кивает самой себе, в попытке успокоиться. Срывается на бег, чувствует, как тяжёлый рюкзак неприятно ударяется о её поясницу. Успевает ровно к моменту, когда автобус подъезжает. Он приглашающе распахивает двери с замёрзшими стеклами, и, прежде чем принять приглашение и войти внутрь транспорта, Горе тихо, но уверенно шепчет: — Я вернусь. Я обязательно вернусь. Массивные двери скрывают за собой маленький силуэт с тяжёлым рюкзаком, в дурацких кроссовках и ледяной коркой на сердце.

Полчаса, поезда под откос

Полчаса, не твоя полоса

Полчаса, полчаса, не вопрос

Не ответ, полчаса, полчаса

Полчаса без тебя, полчаса

Полчаса, он и я, полчаса

Каждый сам, каждый сам, полчаса

По своим адресам, полчаса

Полчаса Полчаса Полчаса Полчаса Полчаса Полчаса Полчаса Полчаса