Отражение

Арлекино похожа на корягу, о которую можно запнуться в лесу и полететь лицом в грязь — кривая, тощая, изломанная. Иные гадкие утята с возрастом хорошеют, но в ее случае чуда не произошло. И нельзя сказать, что собственное уродство ей как-то мешало: напротив, слухи, и так бежавшие впереди, превращались в снежный ком, вс более и более устрашающий. Не просто гнетущее присутствие — ее лицо вызывало у людей мороз по коже. И это было хорошо. Если бы не проблемы с каждой частью тела, она бы не имела бы и трети от своего давящего ореола. Так что, когда они с Фремине вместе находятся хоть где-то, она знает, что делает его лишь красивее. Поэтому в этот раз трахаются они напротив зеркала. Поэтому Фремине входит в нее сзади, аккуратно, как всегда, и неуверенно. Поэтому Арлекино ругается под нос, ногтями рвет простыни и не отводит взгляда исподлобья от отражения. У Фремине вид нервный и сосредоточенный, как обычно. Он облизывает губы — точеные, как из мрамора— и Арлекино резко поддается бедрами навстречу члену. Обычно напротив зеркала любят трахаться нарциссичные мужчины. Им нравится видеть себя самцом, вбивающимся в мягкое женское тело под собой, они красуются, тешат себе эго и вовсе забывают о человеке под собой, уязвимом и в этом акте самолюбования третьестепенном. Секс-игрушка. Фремине упорно в отражение не смотрит. Это Арлекино видит россыпь веснушек у него на плечах, закусанную губу, выражение удовольствия, быстро исказившее его лицо, когда он тяжело дыша кладет ей ладонь на копчик. — Отец, вы т-торопитесь… Он спотыкается, запинается о букву «т». Голос его изламывается, выпирает замешательством, будто ее собственные острые лопатки. — Быстрее, — скрипит она сквозь зубы. Арлекино это заводит так, что она двигается сама пару раз — насаживается, чувствует натяжение кожи и плоти. Дыхание перехватывает, поясницу обдает потом, кожа нагревается. Фремине издает такие звуки, так мило хмурится, как перехватывает ее бедра, пытаясь их поймать, усмирить ее, как встрепенувшееся животное, что Арлекино только больше сходит с ума. В ней что-то точно ломается, когда он скорее ласково, чем жестко, наматывает волосы на ладонь. Рядом с ним, молочным и легким, как безе, ее кожа серая, испещрена темно-багровыми ранами от лопнувшей кожи. Арлекино жарко, очень жарко. Ей интересно, будут ли у Фремине ожоги. Ей хочется, чтобы у него были ожоги везде, чтобы он никуда не вышел в ближайшие дни. Багровое пламя в венах разгоняется с чудовищной скоростью. Она не уверена, стонет ли и строит дикие лица в зеркале Фремине от боли или удовольствия; не знает, зачем он смыкает ладони ей на груди, пригибается к спине, делает несколько особо сильных и убивающих ее изнутри толчков, от которых она, похоже, вспарывает уже матрас; не знает, что ей в голову ударяет, когда она говорит: — Шлепни меня. — Нет, — говорит Фремине. Сейчас, когда его глаза слегка прояснились, они кажутся самыми синими в мире. — Ни за что. — Это приказ, — рычит она. Не думая особо, откровенно говоря. Он замирает. Проходит момент наваждения и Арлекино понимает: она отвратительный человек, по большому счету. Фремине вздыхает, и взгляд его в отражении выглядит тяжелым, будто бы немного преданным. Арлекино почти что берет свои слова назад — чего не делает никогда — но тут он заходится в бешеном ритме выбивает из легких воздух со случайно глупым кряхтением. Пока не. Шлепок. Неряшливый, смазанный, во всем неправильный, но он попадает в отражение, и нем Арлекино видит, как плоть ее сжимается, как на секунду — буквально на секунду — на кукольном лице Фремине появляется выражение злобы, слышит тихое «Отец», и внутри все прошибает, тело обливается потом, а горло сушит. Арлекино позорно кончает с поджатыми пальцами, издавая совсем для себя нехарактерное жалобное мяуканье, приглушенное матрасом. Отражение мутнеет. Хорошо, думает она, скованная липкой виной, навалившейся после оргазма. Сейчас смотреть ему в глаза не хочется вовсе.