Nihiliste

      Смешно. Право, смешно и очень нелепо выглядела эта ситуация. Недавние дуэлянты, отослав своего уж слишком чувствительного до вида крови секунданта, сидели теперь на траве едва ли не бок о бок и просто молчали. Говорить было не о чем: всë, что можно было обсудить в благопристойном обществе, уж обсуждено, а что нельзя — то и говорить тогда не нужно.       Базаров сидел на траве, устремив свой взор в небо — и пусть, что говорил он, будто взглянет в то лишь когда захочет зевнуть. Но сейчас Евгений вовсе не был подвержен дремоте. Взор его был остëр и смотрел на облака с присущей врачу незаинтересованной внимательностью.       Павел Петрович не решался даже не в чëм упрекать Базарова — тот сделал всë, как, должно быть, и должен сделать доктор, ещë недавно облачëнный в шкуру дуэлиста, — а говорить теперь о всëм произошедшем и вовсе казалось смешным.       Они понимали друг друга без слов, и это понимание тяготило их — друзья упиваются этим чувством, а вот недруги от него испытывают лишь одно отвращение. Хотя какие они с Базаровым недруги? Уж скорее враги, да похлеще Наполеона и великого государя Александра.       — Не туго ли я завязал вам ногу? — спросил наконец Базаров, впрочем, даже не смотря на своего недавнего противника.       Даже во врачебной безалаберности или неграмотности обвинить Базарова было нельзя — он выполнил свою работу на славу: повязка его была очень аккуратна, а узел достаточно крепок, чтобы придавить рану, но не сдавить ногу.       — Нет, ничего, прекрасно, — холодно отвечал Павел Петрович и, погодя немного, прибавил: — Брата не обманешь, надо будет сказать ему, что мы повздорили из-за политики.       — Очень хорошо, — промолвил Базаров и вновь замолчал.       Тишина казалась одновременно такой покойной — уж лучше ведь им действительно молчать, а не говорить, ещë небось вновь сцепятся из-за нового спора — и столь же неловкой, ведь не пристало в приличном обществе сидеть молча.       — Вы можете сказать, что я бранил всех англоманов, — сказал тогда Базаров.       — И прекрасно. Как вы полагаете, что думает теперь о нас этот человек? — продолжал Павел Петрович, указывая на того самого мужика, который за несколько минут до дуэли прогнал мимо Базарова спутанных лошадей и, возвращаясь назад по дороге, «забочил» и снял шапку при виде «господ».       — Кто ж его знает! — ответил Базаров, — всего вероятнее, что ничего не думает. Русский мужик — это тот самый таинственный незнакомец, о котором некогда так много толковала госпожа Ратклифф. Кто его поймет? Он сам себя не понимает.       — А! вот вы как! — начал было Павел Петрович, но вновь замолк — спорить решительно не хотелось. И не только из-за простреленного бёдра, но и из-за странного чувства в груди, непозвлявшего нарушить воцарившееся между недругами перемирие в пользу нового, во всех смыслах проигрышного конфликта. — Вы, верно, считаете, что это дело уже заранее было плохо?       — Как знать, — отвечал ему Базаров, с прежней странной внимательностью рассматривая небо. — Но хорошего исхода вся эта авантюра решительно не имела. Хотя этот исход, наверное, лучший из всех вероятных.       — Оттого, что пострадала моя честь, а вашей горделивой натуре теперь можно проявить деланное милосердие? — саркастично вопросил Павел Петрович.       — Оттого, что не пришлось воплощать в жизнь вашу задумку с запискою и свидетелем, — сухо ответил Евгений. — Но, позвольте и мне осведомиться, от чего же вы затеяли дуэль? Что же послужило поводом? Не давнишний ли спор о немцах?       Лицо Павла Петровича побагровело от злости.       — Вы считаете меня настолько мелочным? — едва ли не прошипел он. — Будет вам известно, поводом для такого рискованного шага стало более непристойное и даже нежелательное для упоминания ваше неблагородное действие.       Базаров ненадолго задумался, припоминая все свои неблагородные поступки, совершëнные между препарированиями лягушек и ловлей жуков.       — Что ж, тогда я понимаю, из-за чего вы так возмутилась, — кивнул Евгений спустя долгое время. — Но всё же не понятно мне, отчего вы решили так совершенно по-рыцарски вступиться за честь столь далëкой вам женщины.       — Нет, кажется я в вас окончательно ошибся! В вас нет того благородного понятия чести! — Кирсанов вскочил на ноги, пошатнулся и лишь огромным усилием воли удержался на ногах. Повязка на его бедре постепенно пропитались кровью. — Беритесь за оружие! Закончим же тогда то, что начили!       — Да помилуйте, — возразил Базаров, тоже приподнимаясь. — Дуэль эта уже окончена, всë решено, ни к чему же лишь больше калечиться. Да и секунданта у нас более нет.       — Незачем здесь ваш секундант. Берите пистолет, — неуклонно твердил Павел Петрович, не желая больше примиряться.       Базаров взял пистолет, лежащий до тех пор на земле, другой протянул Кирсанова. Они вновь разошлись, отсчитывая шаги. Павел Петрович едва не упал несколько раз, но более унизиться перед противником он не желал, а потому всë же сумел удержаться на ногах.       Они прицелились. Но Базаров показательно отвëл руку в сторону и выстрелил куда-то в рощицу. Выстрел прогремел, раздался треск — пуля угодила в дерево.       Павел Петрович стрелять в противника больше не мог — это бы выставило его человеком мелочным и невежественным, — а потому со злости выстрелил в землю. Лицо его было багровое от злости. Он с раздражением рассматривал Базарова, но взгляд его внезапно переместился куда-то ха спину Евгению, а лицо приобрело более спокойное пренебрежительное выражение.       — Посмотрите, что ваш глупец Петр наделал! Ведь брат сюда скачет! — воскликнул Павел Петрович.       Базаров обернулся и увидел бледное лицо Николая Петровича, сидевшего на дрожках. Он соскочил с них, прежде нежели они остановились, и бросился к брату.       — Что это значит? — проговорил он взволнованным голосом. — Евгений Васильич, помилуйте, что это такое?       — Ничего, — отвечал Павел Петрович, — напрасно тебя потревожили. Мы немножко повздорили с господином Базаровым, и я за это немножко поплатился.       — Да из-за чего все вышло, ради Бога?       — Как тебе сказать? Господин Базаров непочтительно отозвался о сэре Роберте Пиле. Спешу прибавить, что во всем этом виноват один я, а господин Базаров вел себя отлично. Я его вызвал.       — Да у тебя кровь, помилуй!       — А ты полагал, у меня вода в жилах? Но мне это кровопускание даже полезно. Не правда ли, доктор? Помоги мне сесть на дрожки и не предавайся меланхолии. Завтра я буду здоров. Вот так; прекрасно. Трогай, кучер.       Николай Петрович пошел за дрожками; Базаров остался было назади…       — Я должен вас просить заняться братом, — сказал ему Николай Петрович, — пока нам из города привезут другого врача.       Базаров молча наклонил голову.       Час спустя Павел Петрович уже лежал в постели с искусно забинтованною ногой. Весь дом переполошился; Фенечке сделалось дурно. Николай Петрович втихомолку ломал себе руки, а Павел Петрович смеялся, шутил, особенно с Базаровым; надел тонкую батистовую рубашку, щегольскую утреннюю курточку и феску, не позволил опускать шторы окон и забавно жаловался на необходимость воздержаться от пищи.       К ночи с ним, однако, сделался жар; голова у него заболела. Явился доктор из города. (Николай Петрович не послушался брата, да и сам Базаров этого желал; он целый день сидел у себя в комнате, весь желтый и злой, и только на самое короткое время забегал к больному; раза два ему случилось встретиться с Фенечкой, но она с ужасом от него отскакивала.) Новый доктор посоветовал прохладительные питья, а в прочем подтвердил уверения Базарова, что опасности не предвидится никакой. Николай Петрович сказал ему, что брат сам себя поранил по неосторожности, на что доктор отвечал: «Гм!» — но, получив тут же в руку двадцать пять рублей серебром, промолвил: «Скажите! это часто случается, точно».       Никто в доме не ложился и не раздевался. Николай Петрович то и дело входил на цыпочках к брату и на цыпочках выходил от него; тот забывался, слегка охал, говорил ему по-французски: «Conchez-vous» — и просил пить. Жар никак не спадал.       И мерещилось Павлу Петровичу, что он вновь на балах в Петербурге, что видится там с прекрасной княжной Р… она улыбается и подаëт ему руку для танца, и они кружаться так быстро и живо, что у Кирсанова темнеет в глазах, а повсюду: за спиной княжны, под ногами и по бокам — пляшут черти. Как только княжна остановилась, чтобы подать ручку после танца (Павел Петрович с живость и прежним трепетом приник губами к еë пальчикам), весь еë облик превратился в образ Фенечки. И кадриль Кирсанов танцевал уже с нею. Вновь вокруг плясали черти, а Фенечка лишь смущалась и улыбалась невинно. Пару раз она открывала рот, будто бы чтобы что-то сказать, но смущалась и пугалась лишь сильней, и так ничего и не говорила. Вновь музыка стихла, Фенечка подала ему смущëнно свою ручку (Павел Петрович не осмелился еë целовать, и лишь прижался губами к еë пальчикам). И лицо Фенески тогда приобрело черты Базарова. Павел Петрович тут же отпрянул.       Сознание его несколько прояснилось. Он сидел на своей постели, а Базаров, как и полагается доктору, дотронувшись рукою до его лба, проверял, не спадает ли жар.       — Вы проснулись, — прошептал Базаров и тут же обернулся за водой. Он протянул Кирсанову стакан, и тот с жадностью его выпил. — Как вы? Как рана?       — Хуже, чем до этого, но, я полагаю, лучше, чем могло бы быть, — ответил Павел Петрович вполне осмысленно. Черти больше не танцевали пред его взором, но голова всë ещë кружилась. Голос его был сиплым.       — Вы бредили, — заметил Базаров.       — Бредил? — задумчиво проговорил Кирсанов. — О чëм же?       — Вы признавались в любви и признательности попеременно то Фенечке, то некой Нелли. И потом беспрестанно звали меня.       Павел Петрович изобразил на своëм лице удивление, но больше ничего не сказал. Он снова впал в забытье.       Николай Петрович заставил раз Фенечку поднести ему стакан лимонаду; Павел Петрович посмотрел на нее пристально, но всë ещë не осмысленно, выпил стакан до дна. К утру жар немного усилился, показался легкий бред. Сперва Павел Петрович произносил несвязные слова; потом он вдруг открыл глаза и, увидав возле своей постели брата, заботливо наклонившегося над ним, промолвил:       — А не правда ли, Николай, в Фенечке есть что-то общее с Нелли?       — С какою Нелли, Паша?       — Как это ты спрашиваешь? С княгинею Р… Внешне. Особенно в верхней части лица. C’est de la même famille. И с Базаровым, пожалуй, но более внутренно. Тот же острый ум, скрытый за вуалью небрежности, тот же сильный характер… Oui, peut-être que le nihiliste ressemble encore plus à Nelly…       Николай Петрович ничего не отвечал, а сам про себя подивился живучести старых чувств в человеке.       «Вот когда всплыло», — подумал он.       — Ах, как я люблю это пустое существо! — простонал Павел Петрович, тоскливо закидывая руки за голову. — Но ещë более люблю, признаться, существо полное. Пусть нет тех мягких черт, того разреза глаз, а стойкость и снисходительность ведь всë те же! Oui, tous les mêmes! — лепетал он несколько мгновений спустя.       Николай Петрович только вздохнул; он и не подозревал, к кому относились эти слова.       Базаров явился к нему на другой день, часов в восемь. Он успел уже уложиться и выпустить на волю всех своих лягушек, насекомых и птиц, ещë не подверженных его исследованиям.       — Вы пришли со мной проститься? — проговорил Николай Петрович, поднимаясь ему навстречу.       — Точно так-с.       — Я вас понимаю и одобряю вас вполне. Мой бедный брат, конечно, виноват: за то он и наказан. Он мне сам сказал, что поставил вас в невозможность иначе действовать. Я верю, что вам нельзя было избегнуть этого поединка, который… который до некоторой степени объясняется одним лишь постоянным антагонизмом ваших взаимных воззрений. (Николай Петрович путался в своих словах.) Мой брат — человек прежнего закала, вспыльчивый и упрямый… Слава Богу, что еще так кончилось. Я принял все нужные меры к избежанию огласки…       — Я вам оставлю свой адрес на случай, если выйдет история, — заметил небрежно Базаров.       — Я надеюсь, что никакой истории не выйдет, Евгений Васильич… Мне очень жаль, что ваше пребывание в моем доме получило такое… такой конец. Мне это тем огорчительнее, что Аркадий…       — Я, должно быть, с ним увижусь, — возразил Базаров, в котором всякого рода «объяснения» и «изъявления» постоянно возбуждали нетерпеливое чувство, — в противном случае прошу вас поклониться ему от меня и принять выражения моего сожаления.       — И я прошу… — ответил с поклоном Николай Петрович. Но Базаров не дождался конца его фразы и вышел.       Узнав об отъезде Базарова, Павел Петрович пожелал его видеть. Встреча их была необычайно тихая и даже неловкая. Они обменялись пожеланиями здоровья, Базаров осведомился о состоянии Павла Петровича. Кирсанов пожал ему руку. Базаров и тут остался холоден как лед — по крайней мере внешне, хотя в глазах его на мгновенье проскользнуло истинное удивление. Евгений понимал, что Павлу Петровичу хотелось или повеликодушничать, или так утвердить их некое перемирие, но потакать Кирсанову не хотел. С Фенечкой ему не удалось проститься: он только переглянулся с нею из окна. Ее лицо показалось ему печальным. «Пропадет, пожалуй! — сказал он про себя… — Ну, выдерется как-нибудь!» Зато Петр расчувствовался до того, что плакал у него на плече, пока Базаров не охладил его вопросом: «Не на мокром ли месте у него глаза?» — а Дуняша принуждена была убежать в рощу, чтобы скрыть свое волнение. Виновник всего этого горя взобрался на телегу, закурил сигару, и когда на четвертой версте, при повороте дороги, в последний раз предстала его глазам развернутая в одну линию кирсановская усадьба с своим новым господским домом, он только сплюнул и, пробормотав: «Барчуки проклятые. Вот что значит с феодалами пожить. Сам в феодалы попадешь и в рыцарских турнирах участвовать будешь», — плотнее завернулся в шинель.