не любящий,не замечающий

А Ю Бин бесится, сидя в раздевалке, смотря на то, как асоциальный, пассивный, до ужаса апатичный Джа Хен упивается властью и ярким титулом короля корейских гонок среди новичков. Такой, сука, нереальный, что даже презрение к простым смертным, которые не могут угнаться за ним, выражает через явно напускное безразличие. Снежная королева, ебись оно всё в рот. А блядушный Змей У Ин лишь фыркает на его, цитата: «одержимость, которая вскоре перерастёт в полноценную влюбленность и дрочку на новичка, как у Квон Хека», высказывает никому не нужное мнение, что новичку действительно срать на яркое клеймо гения, счастливчика, бога. Титулованность ему не нужна, нужна лишь некая эфемерная свобода. Мнение оказалось действительно никому не нужным. Свобода ему нужна? Романтик хуев. — Хуйню несёшь, — проговаривает раздражённо Ю, обдумывая слова этого блядуна, которые вызывают возникновение ядерных взрывов где-то в районе груди, испепеляющих, ионизирующих, уничтожающих все органы, — и причём тут этот? — кивает на обычно тихого Хека, равнодушно тыкающего в свой телефон. Квон бесит своим существованием. Род – чёрт обыкновенный. Класс – мудак, рождённый вследствие порванного презерватива. А ещё похож на Хена на первый взгляд. Только лишь на первый взгляд. На взгляд человека с катарактой. На второй и следующие вся гниль, стекающая по подбородку, когда жнец начинает пиздеть, вызывает нарушение работы желудочно-кишечного тракта — коробит до тошноты, до рвоты. Будь Бину всё подвластно, он разрешил бы аборт на тысяча девяносто пятой неделе. Да и сравнивать сокомандника с бывшим… Сокомандником. С бывшим сокомандником Джа Хеном. Глупо. У Хена волосы смольные, чей оттенок он отличит от волос мрази, сидящей напротив и так безбожно громко проедающей попкорн, картинно развиваются на ветру. Мышцы перекатываются при движении на велосипеде, заставляя раньше заглядываться чаще, нагло. У Хена профиль очерченный, глаза строгие угольные, пальцы длинные мозолистые, ноги мясистые, упругие, кожа чуть смуглая, по которой капли пота стекают под оттопыренный ворот, улыбка еле заметная, но такая нежная. Хен красивый. До безумия, до скрежета зубов, что стираются друг об друга в безбожном трении, когда мысль то и дело возвращается к бывшему сокоманднику. Да, точно, блять, сокоманднику. К бывшему сокоманднику Джа Хену, который до ряби в глазах, до помутнения рассудка, до удушения – красивый. Хен – надломанный, но такой желанный. Тихий, но громче всех творений искусства. Сложный, как партия Липшюца-Берда, как бой Фишера-Спасского. Но простой, до ужаса простой, как только-только вылупившийся цыпленок или слепой котёнок, не знающий, не понимающий. И это бесит. Раздражает. Вымораживает до инея в волосах, до ломоты в костях. Согревает до солнечного удара. Пожирает пламенем до ожогов третьей степени. Хен – агония. А Бин горит в сопливых муках, пылает, блять, от переполняющей лёгкие нежности, разрывающей их аффекцией, сопряжённой со злобой. Ненависть с влечением, мания с отторжением – преобразуются в потоки фотонов где-нибудь в эпителии альвеол, а затем растекаются чернобыльской радиацией по всем остальным внутренним органам. От воспоминаний о нём – человеке, который прописался на ПМЖ в Биновском мозжечке, – дрожит всё тело. От произношения его имени – которое застревает костью где-то в глотке, когда надо позвать, обратиться, объясниться, – чужим ртом, особенно с грязным подтекстом, рушатся всё самообладание, вся напускная антипатия, все выстроенные стены. Греческие развалины там, где раньше была хоть какая-то осмысленность и возможность игнорировать. Превращаются в Парфенон и рёбра, протыкающие насквозь органы дыхания… Левое лёгкое лопнуло. — Так у него тоже пиздотечь с новичком, — насмешливо фыркает У Ин, садясь рядом со сконцентрированным Хеком, который старательно старался не попасться охраннику ж/д путей после устроенного вандализма, попутно собирая монетки. — Прямо таки пиздотечь, — отзывается, не отвлекаясь от телефона, — у меня вообще-то к новичку самые возвышенные чувства. — Че, бля? Ты пидор что ли? — Сплёвывает сардонически реплику, а по ощущениям — кремированные бронхи. Квон поднимает взгляд. — Для новичка — да, — усмехается громко, пошло. Слизывает, словно сливки, яркие эмоции на лице напротив. Наслаждается горечью сладости чужой агрессии. — Он не гей или кто ты там, — бурчит в ответ красноволосый, чувствуя поднимающуюся из чертогов своего сердца лавину, цунами, да что угодно. — Да что ты, не думал, что вы такие близкие друзья. — Квон провоцирует. Явно забавляется. — У него есть Шелли, — контраргументирует Бин. «У него есть я» не складывает в осмысленный набор звуков, не позволяет вырваться из горла, что першит то ли из-за отсутствия воды, то ли из-за понимания, что никакого я у Хена нет, не было и не будет. — Вряд ли она в нем заинтересована так, как Хек, — У Ин, до этого молчащий, веселившийся с этой перепалки двух пидорков, вставляет свою лепту. Нуарный сердечный диалог двух социально отсталых представляет собой интересную аркаду, которую не то чтобы хотелось разгадывать, а вот утолить жажду пожирания чужих эмоций с громким противным причмокиванием и очевидным наслаждением перед заездом — даже очень хотелось. — Бред, он не из этих, — Ю Бин не сдастся в словесной баталии, не поверит ни одному слову двух еретиков, будет отстаивать честь ненавистного, раздражающего, но необходимого, чье имя шрамировано прямо на сердце грубо, рвано. Никакого белого флага на минном поле. Похуй, что болит голова от Хека и У Ина, похуй, что бывшему сокоманднику не всралась самоотверженная оборона от того, кто растоптал, выкинул ненужным мусором пережитое, что на самом деле вольфрамовой нитью пришито наглухо рядом с кровоточащей фамилией. Не похуй лишь на то, что окунуться в содомию хочется только лишь с Джа, мать его, Хеном. Через пару минут будет взрыв, и на месте нескольких кварталов останутся лишь дымящиеся руины, если жнец не перестанет ебать мозги. Бин начинает отсчёт. — Я бы не был так уверен, всё-таки я с ним хорошо так подружился, — хохотнул от умеющего только в физическую агрессию Ю Бина, неспособного ответить на нападки сарказма, но так упорно защищающего.Соратник, побитой собакой привязан и этой же собакой презирает. Как же он старается, умилительно. Удовлетворение растекается свинцом по организму. Взрыв. Неважно, ядерный или нет. Эксплозия прямо в сердце, превращая кровеносную систему в проклятую кальдеру. Артерии, вены, капилляры – все забиты лапиллями. Лавовый поток, свернувшись в сосудах эмболом , глушит кровоток. Изнывающее нутро в беззвучной ярости, раздавленное собственническим ошейником, сокрушается: так и хочется приложить уродца об бетонную стенку, так и хочется растоптать все это ехидство. Так и хочется заявить на инквизиционном трибунале, что Хен не сможет, не посмеет посмотреть в сторону подобной ереси. Чтобы сам Томас де Торквемада растянул Хека на станке – дыбе до вывихов суставов, до растяжения связок, до переломов. Чтобы блядский Роберто Беллармин подверг блядского Хека блядской экзекуции. Что угодно. — Ты только не обижайся. — Кидает ему напоследок и уходит на место общего сбора, а кажется, что непреклонно чертит финишную прямую на Биновском мониторе сердечного ритма. Чертила ебанный.

***

Бин до разговора с названными товарищами, а точнее с детьми шлюх, был полон уверенности в своей адекватности, и бывший сокомандник являлся лишь зернами дерева, не то что несозревшими, не пустившими и намека на корневище, банально непригодными для жалкого цветения в жесткой, пропитанной горечью земле где-нибудь у него в почках. Бину становится странно при осознании, что темень его глаз, что не смывается с внутренней стороны век, – вовсе не мираж, глубокий бархат голоса – не благословение, ощущение дыхания, отпечатавшееся на шее когда-то на ночёвке, – не последствия падения с велосипеда и последующего протекания мозга. Это Джа Хен. Блядский до жути, снисходительный, идеальный до смерти Джа Хен. Ему становится пугающе, понимая, что в переплетение попадает он сам, безвольно заплетаясь мухой в цепких подземных побегах древа. Он окончательно погибает, когда понимает, что обладатель угольных волос пустил корни в его мышцах, в скелете, в центральной нервной системе. В самом, блять, Ю Бине. Как же уничтожает, разъедает серной кислотой до костей, что мысли-мысли-мысли беспорядочным ходом, табуном лошадей с переломами, пулеметами вгрызаются в мозг осколочными ранениями. Как же, сука, убивает, что мысли-мысли-мысли о Хене не капают на кафель в туалете, не сливаются с рук проточной водой. Джа Хен опухолью распространяется по всему телу. Свербит крохотной язвочкой на нёбе, которая зажила бы, если к ней не прикасаться языком, но не удержаться, не взять себя в руки, не протрезветь. Джа Хен его циркулярной пилой хуячит без чувства сожаления.Кишки наматывая на зубья,алой жидкостью заливая все общее лобби.Еще секунда и все находящиеся потонут в багряной влаге. Каждое вращение пилы, Каждая капля крови— новая доза яда в его истерзанную душу. Бин беспомощен перед этой пыткой.По-блядски наслаждается.Не может ни закричать, ни убежать, ни даже закрыть глаза. Стоит, пиздит с Квон Хеком. С тем самым, который змеиным ядом брызжется через каждое третье слово. С тем самым, который хочет его опошлить. С тем самым, который сейчас в глаза Бина смотрит и улыбается по-сучьи, как умеет. Ю Бин сжимает кулаки до побелевших костяшек, впиваясь ногтями в ладони,оставляя полумесяцы на внутренней стороне. Боль почти заглушает адский шум в голове. Нет, Ю Бин не ловит ухмылку напротив. Нет, Ю Бин не реагирует на это атомной бомбардировкой,ударной волной разрушая все стены отрицания. И нет, блять, нет, Ю Бин не пересекает помещение, идя напрямую, троянским конем на разговаривающих. Ярость клокочет в нем. С каждым вздохом - новый залп, с каждым ударом сердца - взрыв фугаса. Мозг - поле боя, где единственным врагом и единственной жертвой является Джа Хен. Идет, ноги словно окаменели, всё еще не представляя, что скажет, как спасется. Как вымолит хоть каплю внимания? Мысли путаются, слова застревают в горле. Надежда сгорела дотла, пеплом оседая на волосах. А Хен, как ни в чем не бывало, напротив, полон жизни, даже весел в разговоре, болтает с противником, с кем-то, кто скоро заменит его. Скоро вокруг них воцарится сплошное умиротворение с аккомпанементом в виде чарующей трели, и Бин останется за бортом, захлебываясь. Сказка, блять. Необходимый сейчас кажется таким далёким, таким безмятежным, в своём разговоре с Квоном. Скоро и вовсе исчезнет из его жизни, оставив лишь душащую, изъедающую пустоту, которая жрет-жрет, обгладывая кости. Там где раньше были: мама, кот и Хен – осадок токсинов. — Джа Хен, - скрывает дрожащий голос, стараясь казаться уверенным, но тщетно. Слова повисают в воздухе, как непрошенные гости, нарушая идиллию Хена с Квоном. Он чувствует, как предательски дрожат руки, как предательски колет в груди. Он боится, что Хен увидит его слабость, увидит, как ему плохо. Но еще больше он боится, что Хену всё равно, - можно с тобой поговорить? Парень напротив теряется, удивленно вскидывает брови, извиняющимся взглядом оглядывается на Квон Хека и кивает. Квон лишь дружелюбно разводит руками и хлопает Ю Бина по плечу. Прикосновение вызывает неприязнь и кажется лишай. — Возвращайся в команду, — говорит прямо, как рельса, Хен, когда защёлкивается дверь в пустующей раздевалке. — Че? — Ю Бин откровенно растерялся. Пока они искали укромное место, вся решительность съебала и помахала ручкой, мол, удачи, умник, разбирайся в своем дерьме сам. — Я говорю, возвращайся в команду. Поедим рамена вместе, как раньше, — вкрадчиво объясняет ровным тоном, как по линеечке, как по скрипту. — Я тебя услышал в первый раз, но скажи, ты глупый? — Сука-а-а, Джа Хен, точно вылупившийся да свалившийся с другой планеты. До хруста в костях очаровательный, до открытых переломов раздражающий. Но обязательный до ебучей остеомаляции — Я не вернусь в команду, я о другом хотел поговорить. — О чем же? Блядство. Вопрос с подковыркой, нихуевой такой подковыркой. Ю Бин — эмоция, он не умеет, как Хен, заснеженно говорить, сосульками врываясь в самое нутро. Ему годы подготовок нужны, чтобы прямо сказать о своих закрытых на семь замков чувствах. Может, Хену въебать? В физическом плане Бин — мастер обсуждения. — Я… бля… ну. Ты мне это ну как сказать, — жалко мямлит. Блядство. — Ю Бин, я не понимаю. Мы можем поговорить после заезда? — Нет! — Срывается на крик. — Я, бля, хочу сказать. Сука, че так сложно-то. Хен хмыкает, а Бин неловко уголками губ усмехается, а сердце разрывается на части, пачкая противными ошметками начищенный пол. — Ю Бин, до начала меньше пяти минут. — К-короче, бля, похуй, абсолютно поебать, — начинает поток речи, заикаясь, как лох, — ты мне пиздец как нравишься, нет, блять, я тебя люблю и ненавижу. Ты меня бесишь своим существованием, что ты весь такой, сука, идеальный. Я не могу угнаться за тобой, и я, блять, знаю, чмо не достоин и стоять с тобой в одной комнате. Но, блять, ты пиздецки меня заебал тем, что ты такой-такой- — Ю Бин- — Ты такой ебануто красивый, и я, бля, пидр, кажется, тебе противно? Явно противно, но я, блять, не могу терпеть, когда ты рядом с кем-то, а не со мной. Я знаю, что я, блять, дебил ебанный, но, пожалуйста- — Ю Бин- — Пожалуйста, не смотри на Квон Хека так, так, так нежно, блять. Он мразь конченная, прошу, Джа Хен. И я- — Ю Бин, прекрати, — нажимает на спусковой крючок, не задумываясь, но прерывая поток сознания. — Я- мне не неприятно от тебя, и я хочу вернуть наше общение, — выдыхает напряженно, будто до этого затаил дыхание. — Но я не могу, — тихо проговаривает, выстреливая экспансивной пулей. Бин напротив хочет намек на симпатию, да хоть на принятие найти. Надежду на взаимность в руках лелеет, зацеловывает, осторожничает как с фарфором, что переклеен неаккуратно скотчем, трещинки которого пластырь медицинский скрывает. Он ищет, ищет, вглядывается, погибает от того, что температура тела все ниже и ниже от этого олицетворения январской стужи, ноги коченеют, руки покалывают, чувствуется, отмирают постепенно, нарочито медленно. Но воскресает, будто персонаж из ретро-игр, возвращаясь на точку старта, готов собрать все монетки, ключики, готов убегать по рельсам, готов на все, лишь бы очки прощения раздобыть, лишь бы шанс на прощение спасти, лишь бы зинденевшее нутро отогреть. Разыскать хоть каплю понимания, помилования в замерзшем озере. Ведь, кто ищет – тот всегда найдет, верно? А Джа Хен, и не скрывая и не говоря, выражением глаз вороньего пера доказывает, что из Бина паршивый следопыт. Блять, ну нет. Сколько Хен шагал следом за ним, ждал под дверью старого домика, просил вернуться. Сколько пестрыми фейерверками освещал Бинову жизнь, что искрами прожигалось насквозь. Нет, Ю Бин не смотрит в черные глаза. Нет, Ю Бин не замечает треснувшее стекло, которое отражением отзывается в его. И нет, блять, нет, Ю Бин не пропускает пару ножевых в сердце, что оставляет своим биением трещины на ребрах, прогрызающие ошметки от когда-то респираторной системы. Светило, ангельское пение, могила. Лопнуло правое легкое. Джа Хен уходит на старт. Ю Бин умирает где-то на финише.

***

— О чём разговаривали? — Тишина на кухне необычайно звонкая, настолько, что тихий вопрос мгновенно растворяется в звуковых волнах. Смотрит на широкую спину. Мажет глазами нагло, клеймит взглядом безбожно, потому что хочет, потому что имеет право. Джа Хён напрягается, просыпает специи для рамена, застывает красивой античной статуей. По-другому никак. Хён красивый. Это прописано в ДНК, в свидетельстве о рождении. Высказано акушеркой, когда та давала новорождённого в руки деспотичной матери. Сказано блондинистой девчонкой, да и другими фанатками. До жажды, до голода прекрасный. Если Хён — самая красивая картина эпохи Возрождения, если Хён — скульптура раннего барокко, мраморные ноги которой выцеловывал Микеланджело, если красота счастливчика расписана фресками в Станцах Рафаэля, то Хёк — вандал. Он не поделится, оголодавшим зверем приберет к себе всё благолепие одного-единственного. Не отдаст в Лувр, в Третьяковку, в Эрмитаж. Уничтожит репродукции, сломает пальцы всем копиистам мира. Запретит вносить в реестр культурного наследия. Изрисует граффити, грязными кляксами белый камень. Любовно испишет бранью каждый угол полотна. Разрушит ватиканские анфилады, а затем зацелует родинки, шрамы на теле оригинального, неповторимого. Хёк встаёт со стула и обнимает со спины, льнёт котом всё ближе и ближе, крепче и крепче. Целует в макушку. Вдыхает запах волос, пахнущих его шампунем, зарываясь глубже-глубже, желая проникнуть под скальп. Хочется залезть под бронзовую кожу, поселиться под самым сердцем, построить убежище в костях, врасти коростой в Хёна. Джа Хён растворяется в объятиях, расслабляется в крепко очерчивающих талию руках. Смотрит искоса равнодушными глазами, где в самой-самой глубине темени плещется всё самое трогательное, хрупкое, искреннее, покрытое коркой льда, безбожно тающей от каждого нежного касания. Любимый самый. Какой же он, сука, любимый. Пожимает плечами, давая ясно понять, что не хочет говорить. Квон понимающе хмыкает, а где-то под подкоркой что-то гневное, ненавистное врезается кинжалами, отравой на кончиках острия растекаясь. Бин снова бесит, не веселит, как раньше. Лезет со своими явными чувствами, не позволяет Хёну дышать спокойно, перекрывает кислород, встревая, ломает трахеи, обвиняя. Но когда сквозь туман злости чувствует, что его обняли так же крепко.Когда через пелену собачьей ярости ощущает,что поцеловали куда-то в висок, скулу, Хёк бесстрашно глотает порцию яда, потому что его панацея здесь. Потому что его спасение с ним, а не рядом с копной алых волос и агрессии, не с блондинкой и её британским акцентом. Джа Хён возле него, и на лёгких Квон Хёка нет места ранениям. Финиш остается за спиной.