в одно касание

ваня бросался на борю так, будто это сам хенк трахался с его мамой. бил его куда-то, сам не разбирая куда, но, кажется, попадал по лицу, а в частности, по прекрасному носу бори. киса уже и не помнил, как несколько часов назад он этот нос целовал с такой нежностью, что аж представить сложно, а теперь… — пиздец тебе, ментёныш, за папку больше не спрячешься! раздавлю, как клопа паршивого! киса не понимал, как может говорить такое своему боре. тем более, что боря был полностью прав в своих словах об отце кисы, но кровь в ваниных жилах кипела не по-детски. а боре было грустно и обидно, в его жизни за минуту поменялось всё. осознание того, что отец изменяет матери; осознание того, что сейчас он, кажется, потерял кису, даже не из-за своих поступков — это давило на хенка, поэтому он и выкрикивал грубости в адрес отца своего любимого. отец оттащил хенка от кисы и приказал успокоиться. ну, а кто боря такой, чтобы ослушаться? он и успокоился, успокоился и ушел куда-то, думая о бренности бытия. ему было так плохо и тошно, что хотелось умереть. — прекрасный день, чтобы умереть, просто неебический — проносилось в его голове. — а почему бы и нет? — пробубнил боря себе под нос. и он направился домой, думая как бы попроще выудить из бритвы лезвие. — а может лучше ножницами? не, тогда ковыряться долго придется. или кухонным ножом? — мысли не давали ему покоя. боря очень сильно хотел сказать кисе, что он его любит, любит сильнее, чем кого-то другого. боря хотел прикоснутся к этим губам ещё раз, хотел почувствовать холодные руки в своих ладонях, хотел обнять, хотел сказать все признания в любви, на всех языках мира, но не мог… он уже стоял в ванной комнате, смотря на свой разбитый нос в отражении зеркала, кровь в перемешку с соплями уже засохла над губой, немного размазавшись по лицу. хенк не понимал, почему ему так нравилось свое отражение в зеркале в этот момент и с таким же непониманием он всадил лезвие в вену на запястье, после чего громко шикнул, было больно, но ничего, скоро пройдёт. на пол капали багряные капли, хенк снова провел лезвием по коже, глубоко, чтобы точно задеть вены. боль начинала отпускать, давление понижалось, из руки текли струйки крови, ноги стали ватными. хенк, ещё оставаясь в сознании, лег в ванну, чтобы не свалиться на пол и не перепугать громкими звуками мать. она найдет его, минут через тридцать, когда уже ничего нельзя будет исправить. по щекам бори текли слезы то ли от боли физической, то ли от боли душевной, но ничего, скоро пройдёт. сейчас это всё закончится — подумал хенкин и потерял сознание. а мать нашла его, как по пророчеству, через тридцать минут, когда бездыханное и бледное тело лежало в ванне полностью в крови. слезы. крики. истерика. звонок мужу. слова о трагедии. снова слезы. снова крики. снова истерика. звонок меленину. лицо меленина побледнело, он стоял рядом с кисой, не понимая, как сказать о том, что произошло. — кис, ты только не кричи. там это, хенк вены вырезал. лицо кисы скорчило гримасу ужаса, а сердце, наверное, остановилось. как он мог? почему? почему мне ничего не сказал? — думал ваня, ничего не говоря. слезы потекли по его щекам, тело бросило в дрожь, а на лбу проступили капли холодного пота. его любимого больше нет, трагедия похлеще взрыва солнца. и он закричал, громко, протяжно. от боли, от осознания всего пиздеца. он больше никогда не посмотрит в эти светлейшие глаза. он больше никогда не услышит этот мурчащий голос. он больше никогда не услышит этот звонкий смех. он больше никогда не прикоснется к горячей коже этих замечательных рук. он больше никогда не поцелует эти пухлые губы. он больше никогда и ничего ему не расскажет. он больше никогда не услышит эти признания в любви на французском. ване хотелось тоже умереть, было больно, было обидно, было пиздец как плохо. а сейчас, ваню как будто самого ударили куда-то в район солнечного сплетения. он плакал навзрыд, впервые перед кем-то кроме хенка. хенк ушел из жизни, забрав с собой и ванину. а ваня никогда не забудет то, как ударил любовь всей своей жизни, потому что это было последним его прикосновением к хенку.