Два весёлых гуся

Андрей лежал, пялясь в потолок, и не мог уснуть от усталости. Точно катком переехало. Вечером Балунов через знакомых смог отыскать Миху, и они попёрлись его вытаскивать из какого-то полубара, полупритона у чёрта на куличиках. К счастью, Горшок был достаточно отъехавший, чтобы не сопротивляться выдворению из мира грёз. К несчастью, даже вдвоем волочить это пугало было тяжко. Ещё и погода эта мразотная — слякоть с грязью. Ноги у Михи разъезжались, и он всё норовил комично бултыхнуться в лужу. Совершенно естественная для Горшка клоунада. Если не считать той химии, которая бежала по венам кусачим электричеством. К счастью, действия химии хватило на то, чтобы дотащить смиренного тряпичного Миху до дома. К несчастью, Шура привалился к косяку, уточнил насчёт лекарств и отчалил, обещав прийти наутро. Ну зашибись. А Князь, значит, круглосуточная сиделка — ему спать не надо. Часов до трёх спать по правде и не хотелось. Андрея шарашило то ужасом, то жалостью, то злостью, то беспомощностью. Да и дел хватало. Принеси, подай, тазик убери, тазик верни, компресс на лоб, укутать от озноба, воды! Мих, когда ты последний раз ел? Может, хоть бульона из супа попить? Выяснили. Значит, не надо, если через пять минут бульон в тазике. Курс молодого медбрата, который Андрей не заказывал. А теперь, когда, казалось, худшее уже позади и Миха забылся беспокойным сном, Андрей пялился в потолок, как будто сам на отходняках. Внутри все скомкалось, как десяток черновиков к песне, которая все никак не складывалась. Правым боком Князь фоново ощущал Горшка. Как чувствуют тепло или холод, прислонясь к стене. А Князь чуял, не надо ли чего, не начался ли второй заход в ломку, не собирается ли бренное тело перекатиться во сне на спину, чтобы бесславно захлебнуться рвотой. Тут в оркестре вступал Андреев инстинкт самосохранения. Трубой безжалостно гудел, что нахуй — нахуй от таких друзей. Мечты, дружба на век, творчество — это все замечательно. Только вот когда картинка меняется на притоны, бессвязную речь, рвоту, припрятанные шприцы, пора валить. Андрюхе повезло любить жизнь. Но чужое саморазрушение может переебать и его — глазом не моргнет. Он чувствовал, что его восхищение Горшком сродни восхищению мальчика перед мчащимся локомотивом. Ну круто же! Колеса стучат, дым коромыслом, тууу-тууууу! Но даже маленькому мальчику не приходит в голову встать на пути и раскинуть руки, чтобы пообниматься с поездом. А чо, красивый же, стальной, а как сверкает! Как говорится, здоровый, сильный был пацан, пока не сбил его Сапсан. Тут вступал другой инструмент, возможно, жалобная скрипка. Маетная больная надежда, которую все никак не придушить. Ах, вот если бы можно было Мише Горшенёву что-то кристально правильное сказать, чтобы все исправить! Или сделать что-то эдакое, чтобы у него пелена с глаз спала. Конечно, так это и работает. Чего-то там, взойдёт она, звезда пленительного счастья, Мишаня вспрянет ото сна, и на обломках хмуровластья напишут имя — Князев А. Потом пробуждалась горечь. Князь не был таким самовлюблённым павлином, чтобы хоть на секунду думать, что он тут что-то решает. Решали Мишины демоны, и пока что они всласть отплясывали на своем шабаше и завязывать не собирались. У Андрея была скромная задача: чтобы Горшок не гикнулся раньше времени — вдруг он сам захочет ради разнообразияпожить, а не самовыпиливаться с цыганочкой. Под эти невесёлые мысли Князь уже закемарил. В глазах песка — как в песчаном карьере. Да и тело бетонное. Но тут сбоку завозились. Миха ворочался и что-то мямлил, явно не просыпаясь, всхрапнул, а потом наступила блаженная тишина. «Ну и слава богу, — успел подумать Князь, когда в ноздри крепко шибануло аммиаком. — Ну бляяяяяя, ну как так-то?» Очень хотелось выть от усталости и общей жизненной несправедливости. Но оставлять друга спать в луже ссанины было как-то не по-людски. Да и самому рядом стрёмно. Поэтому Андрей в сотый раз за ночь скатился с кровати, обошел её и попытался понять порядок действий. Получалось так: 1. Горшка раздеть и обтереть. 2. Простыню снять. 3. Мокрое место застелить клеёнкой и полотенцем. 4. Вернуть Горшка на место. 5. Спать. К счастью, из грязной панковской униформы Горшка вытряхнули ещё в самом начале в четыре руки с Балуновым. Не класть же его такого на чистую постель. Поэтому теперь он был в Андреевых трусах, трениках и футболке. И всё это эпически зассал. «Господи, Мих, ну откуда в тебе поместилось это озеро Байкал?» — подумал Князев. И сам себе ответил: «Сам же его минералочкой отпаивал. Радуйся, что организм токсины выводит. А не пытается у тебя на руках кони двинуть». Это было справедливое замечание. Андрею совсем не понравилась та фаза, когда Миха хватался за него трясущимися руками, как за спасательный круг, пока его колотила крупная дрожь. Но Андрею так хотелось мелочно поворчать. Побухтеть, как деду в очереди за гречкой. Чтобы было не так стрёмно. Он неохотно потянул с Михи треники за штанины. КПД был близко к нулю. Надо сразу принять, что придётся трогать мокрое. Вроде Андрей был не очень брезгливый, но не разделял все эти приколы в духе «панки грязи не боятся». Ему и блевотины за сегодня было выше крыши. Он взялся за резинку штанов и потянул вниз. Кое-как наловчился. Если абстрагироваться, это как после дождя из мокрых джинсов выбираться. Потихоньку поддёргивать ткань слева — справа, слева — справа. Ну мочой пахнет. Ну и хрен бы с ним. В общественном туалете чай похуже воняет. Тоже мне фиалочка выискалась. Андрей пытался ровно дышать и сохранять бесстрастное лицо. Как будто если бы он корчил гримасы отвращения и показушно зажимал нос, это бы как-то оскорбило Миху. «Алло, гараж! Князь, ты совсем поехал. Чух-чух, поезд отправляется со станции Ебанина. Горшок твой спит, как дитя, и ему глубоко фиолетово, как ты там себя чувствуешь. Кстати очень удобный способ, да, Мих? Чуть где надо озаботиться другими, укололся, и вот ты уже в домике. Никакого тебе стыда и красных щёк. Ишь, чего удумали! Это пусть Князь тебя от ссанины вытирает и смущается. За себя и за того парня». Глухое раздражение помогало, но ненадолго. Так, штаны полетели на пол. Дальше трусы. Это должно быть проще. Но это было нихера не проще. Днём то ли некогда было смущаться, то ли присутствие Балу придавало смелости, а тут он под покровом ночи как вор лез к другу в трусы. Было в этом что-то неправильное. Очень хотелось хватать воображаемых людей за грудки, трясти и отчаянно оправдываться: «Ну а как по-другому вы предлагаете? Мне что, его так мокрым и оставить? Как бомжа какого?» В носу засвербило. Андрей уже потянулся почесать, как вздрогнул и замер. Сука, все пальцы ссаниной пропахли. И тут у Андрея привстало. Финита ля комедия. Больше всего на свете хотелось притвориться, что этого не происходит. Чтобы можно было хирургически вырезать кусочек мозга, куда записана справочная информация: «Я стаскивал с лучшего друга мокрые трусы, липнущие к бедрам, а потом понюхал свою руку и возбудился». Тут ведь по сути никого нет. Горшок в отключке. Завтра даже половину ночи не вспомнит. А со своей совестью Князь может просто не разбираться. «Ничего не было, вам привиделось. Стояк? Какой стояк? Вы совсем там уже? Я просто другу помогал. Безвозмездно». Уйти в отказ, как партизан. Сидеть у кровати как раз лицом на уровне паха не хотелось. Трусы он Горшку приспустил уже до середины бедра, и выглядело это так, как будто Андрей намеренно завис и рассматривал чужой член. А куда ему чужой — ему бы со своим неадекватным справиться. Мишкин член мирно лежал, как и его хозяин, не догадываясь, что послужил причиной экзистенциального кризиса. Когда-то Князев ради смеха читал переводные брошюрки, купленные в переходе. Про расширение сознания, осознанные сновидения и выход в астрал. Тут наконец-то он этот астрал познал. Все дальнейшее действо он видел как бы со стороны, вылетев из тела. Стоило туда вернуться, как он начинал чувствовать всякое: то, какая у Миши гладкая кожа, которую он протирал влажной тряпочкой, то, какие редкие волоски на бедрах и как их много в паху, что, сколько ни промокай, лобок все равно весь мокрый, то, как чужой член на ощупь вроде ровно такой же, а вроде и совсем другой. Тут сознание Андрея давало по газам и съебывало из этого тела нахуй, чтобы не чувствовать, что у самого в штанах стоит все крепче, очевиднее и позорнее. Перевернуть бессознательное тело на живот оказалось проще, чем можно подумать. А вот протирать бедра, поясницу, жопу оказалось чуть не хуже. Как будто Андрей к нему с какими-то извращенскими планами сзади подбирался. А он не подбирался! Он предпочел бы сейчас быть за сотни километров от этой жопы в прямом и переносном смысле. Жопы, в которую летела его жизнь и все его представления о себе. Помог другу — заебись, Андро! Клеёнку с полотенцем положить было просто. А к тому моменту, как пришлось вытягивать испорченную простыню из-под Горшка, Андрей уже понял, что тот глубоко-глубоко в бессознанке, поэтому действовал решительно. Выдергивал, как фокусник дёргает скатерть из-под сервированного стола. Грязное бельё отправилось на балкон, и наконец перестало так сильно шмонить. Тут-то бы Князю кинуть свежую простыню на свою половину, рухнуть на нее и забыться мертвецким сном. Тем более, что Горшок вот — лежачая реклама забвения. Но Андрей пошёл в ванную. С ужасом, как будто на эшафот. Отчётливо понимая, что запрётся там и будет дрочить. *** В ванной вначале чуть отпустило. Горшок остался где-то там, за закрытой дверью. Думать о нём было совершено необязательно. Можно было просто сунуть руку в штаны и быстренько подрочить, сбросить напряжение, а чо такова. Андрей и сам верил в эти хлипкие сказочки до первого движения рукой. Перед внутренним взглядом встал чужой пах, пугающе подробно, до черных кудрявящихся волосков и нежной сморщенной крайней плоти. Остро захотелось побиться затылком в стенку. Но больное воображение было быстрее. Оно сайгаком скакало с темы на тему, лишь бы успеть передумать как можно больше непотребщины, пока хозяин не одумался и не стреножил. Вот Андрей влажной тряпочкой протирает Мишин член. Тот потихоньку наливается кровью и встаёт прямо под тканью, целомудренно ей прикрытый. Вот Андрей видит, как блестит кожа впалого живота в свете ночника. И вместо того чтобы взять тряпку или полотенце, припадает к ней языком. Интересно, а на вкус совсем противно? Ну ёб твою мать. Ну чем он это заслужил? И так, и так хуже некуда. Либо у него стоит на лучшего друга, да так, что похуй, друг под хмурым или в луже мочи, либо у него стоит именно на лужу мочи, в которой валяется друг. Что так, что так, лучше сделать себе лоботомию, чем выяснять. А Князь и не выясняет. Он кончает быстро, дёргано и до неприятного остро, как будто тут соревнование, кто быстрее спустит в штаны. Меняет трусы, и это его последняя дань тому, чтобы сохранять человеческий облик. Падает в кровать рядом с Горшком и проваливается в спасительный сон. Утро вечера и вправду мудренее, если утро, конечно, понятие растяжимое. Часы показывают около двух. Его бессознательное успело рассовать все неудобные вопросы к себе по ящичкам, а все воспоминания в большой серый сейф, от которого ключ в яйце, яйцо в утке, утка в зайце и так далее. И вообще, новый пароль не может совпадать с предыдущим, попробуйте ещё раз. Надёжно, короче. Тем более, что Горшок все ещё вымотан и ослаблен своими приключениями в стране дураков. Князь иногда чувствует себя папой Карло, который только и делает, что гоняется за обалдуем в колпаке, выменивающим за углом букварь на дозу. А, точно! Он же про это целую песню написал. С головы сорвал ветер мой колпак… Горшок действительно сейчас лежал бревно бревном. Не кантовать. Он щурился от света, пробивающегося через занавески, и корчил такие вампирские рожи, как будто хотел это солнце напугать до икоты, чтоб спряталось и никогда не появлялось. А там солнца-то! Два с половиной лучика на весь Питер в октябре. — На глаза положи, — Князь протянул другу мягкую застиранную футболку. — Мммммм, спасибо, — невнятно, уже из-под ткани ответил Миха. — Завтракать в состоянии? — Ммммм, наверное. Пять минуточек ещё, — все Михины ответы предварялись философским мычанием, так что хотелось ему в тарелку к яичнице добавить сена. — Ты тут отдупляйся, а я на кухню. Одежда на стуле. В ванной зубная щётка. Она там одна, так что не перепутаешь. — Ммммммм. Андрей поплелся болтать вилкой омлет на двоих и нарезать кружочки колбасы. Он бы и цветочек кетчупом нарисовал (две мишленовских звезды этому шеф-повару), лишь бы не думать эту тягучую упадническую жвачку. Живи ещё хоть четверть века — всё будет так, исхода нет. Хотя, конечно, четверть века — это очень жирно для тех, кто герычем ставится. Ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, Горшок. — Андрюх, а где мои шмотки-то? — Да в стирке. Хотя лучше бы в пакете для утилизации опасных отходов. Но я знаю, что эту кожанку ты мне не простишь. — Да ладно, — Горшок наконец заимел совесть выглядеть смущенным. — Кому тут ещё кого прощать, — резко выдохнул и ткнулся носом в ссутуленную спину Андрея. Он словно прятался от Андрея за его же спиной. Абсурдно и крайне эффективно. Князю совсем не улыбалось разворачиваться, делать руки в боки и отчитывать Горшка как маленького. Знаем — плавали. Ни разу в жизни это ещё не помогло и от дурости его не уберегло. А так можно стоять над сковородкой. Спереди тепло от плиты, сзади тепло от Михи. Очень уютное утро. Ещё кофейку бы жахнуть. То ли недоспал, то ли переспал со всеми этими ночными мотыляниями по квартире. Дверца сейфа опасно скрипнула. Ну уж нет. — Садись, готово уже. Андрей тщательно сервировал стол, избегая смотреть на Горшка. Как будто впервые в жизни видел вилку, тарелку, чайные пакетики, солонку. Сидели, молчаливо хлюпали жидковатым омлетом. Никогда он у Андрея не получался как надо. Первым не выдержал Миша. — Ну Дюш, ну не могу я так. Ты хоть врежь мне. Наори на меня хорошенько. А то меня словно и нет тут на кухне, — и вскинул свои страдальческие брови, как будто он тут главный потерпевший. Как всегда. — Мих, нет сил, честно. Ни злиться на тебя, ни пиздюлей прописывать. Я тебя и так полночи с ложечки отпаивал. Как с грудничком, ей-богу. Только грудничка можно спеленать и не отпускать. А ты большой мальчик. Сейчас устаканишься, придёшь в себя, а потом всё по-новой, — хотелось ещё ввернуть, что грудничку и пеленки мокрые проще менять, но и без того было тошно — от Михи, от себя, от неизбежности повторения. Кажется, Миха впервые струхнул. Не при виде разъебанных вен, не на грязном матрасе в притоне, не от выворачивающих наизнанку ломок. А от такого Андрея, вялого, потухшего, смирившегося. Хорошо залихватски орать «ты всё равно меня не вытянешь», пока пыхтят и тянут на своем горбу. А когда верёвка безразлично провисает, не по себе становится, под ложечкой сосёт. Миша вдруг брякнулся с табуретки на колени. Прямо перед Андреем. Стянул его в неловком объятьи и пробубнил в живот: — Андрюх, прости, что всё это на тебя повесил. Я не могу говорить, что больше не буду. Ты мне не поверишь и прав будешь. Но я попробую в этот раз по-другому, честно. Омлет встал в горле комом. В тишине звякнула вилка, упав на тарелку. Руки сами нашли бедовую голову и обняли. В конце концов, ну спизданул сейчас Горшок, ну с кем не бывает. Потом выясним. А сейчас-то он верит в то, что несёт. Можно и Андрей хоть на пять минуточек поверит? Сердце оттаивало, больно, ноюще, как ломит руку без перчатки от тающего снежка. Но так кайфово. Зачем вообще нужна наркота, когда есть такие моменты? Как будто портал в другое измерение открылся, где на жалкие пять минут всё можно и нет никаких барьеров. Забирало не по-детски. Мишино сопение в живот, его мягкие волосы под пальцами. А внизу вот жёсткие, как пружинки. Блядь, блядь, блядь. Дверца сейфа громко отщелкнулась. Собственное сердце ухало в ушах. Вот это спецэффекты. Миша не нашел ничего умнее как спросить: — Дюш, а ты мне щётку свою зубную дал… Ну это, не противно разве? — Я бы почку свою дал, если бы это гарантировало мне, что никогда в жизни больше не придётся тебя вытаскивать из притона. У Миши плечи дернулись к ушам, как будто он от удара закрылся. Жалко его было, даже если сам-дурак-виноват. Андрей поспешил сменить пластинку: — Да забей, Мих. В ломке куда больше неприятных моментов. Ну ты и сам знаешь. Короче, и не такое я видел, не дрейфь. — Я… Я… Не знаю, ё-моё. Не помню почти ничего из вчерашнего. Блевал я? — Миша смотрел снизу вверх побитой собакой. Это мешало придумывать на ходу обтекаемую полуправду. — Ну да. И это тоже. Ну и матрас ты зассал знатно. Нам ещё за пятновыводителем в магаз пилить. У меня нет нихуя. Миша залился краской, спрятался снова лицом в свитер и тихонько застонал. В этом был весь Горшок — вначале ковырять царапину, снимая корочку, потом морщиться от боли. Вначале доёбывать неловкими вопросами, потом прятаться от стыда в Андрея. Которого вообще-то тоже распирало своим. Сидел красный, как синьор Помидор. И тут он с ужасом понял, что его кровь может приливать одновременно к разным органам. Нет, нет, только не сейчас! Там же Миша, он же заметит! Ужас продирал морозцем, но никак не мешал, так сказать, атланту расправить плечи. Да и на утренний стояк не списать уже, как ни растягивай понятие утра. Надо было встать, отвернуться, свитер натянуть. Но бля. Чем больше возишься, тем больше внимания привлекаешь. Пока Андрей каменел истуканом, Миша наконец догнал, что ему такое интересное упирается в ключицы. — Дюш, это то, о чем я думаю? — ещё вкрадчиво так, почти шепотом, чтобы не спугнуть. А глазищами своими прожигал Князя. Хотелось вскочить и разораться «Да хуле я знаю, о чем ты там, Горшок, думаешь?» Но вместо этого Андрей тупо кивнул. Понятно же, о чем он. «Ментальная связь, ё-моё», как любил хвастаться Горшок. Будет ли он теперь таким другом хвастаться? Жили у бабуси два весёлых гуся. Один торчок, другой пидор. — Можно мне? — Миха не договорил, как будто снова передавал остаток вопроса по ментальной связи глаза в глаза. Андрей снова тупо кивнул. Миша приподнял край свитера и бережно поцеловал его в живот. Охуеть что сегодня в портале показывают. Пока дают, надо брать. Дичь, конечно, такая. Первый поцелуй с лучшим другом. Только лучший друг после ломки ёбнулся и зацеловывал ему пупок. Андрей взял себя в руки и вместо того, чтобы молчаливо таранить членом треники, потянул Мишку наверх, чтобы по-человечески, губами в губы. Наконец-то. С каждым движением губ напряжение отпускало. В голове колотилось только исступлённое «Можно! Можно! Можно!» Миха пристроился у него на коленях, как воробей на жердочке. Воробей-переросток. Ещё и табуретка эта шаткая. Наебнутся же точно. Андрей, не расцепляясь, поднялся на ноги и каким-то чудом отволок их обоих к злосчастной кровати, не приложив ёбнувшегося друга ни к одному косяку. И даже уронил их на сухую часть матраса. Надолго их не хватило. Восхитительные поцелуи, неловкая дрочка друг другу. Если подумать, тоже восхитительная. Когда все дорвались, и уже плевать, под каким углом руку прижимать, как тереть, куда кончать — любой вариант в кассу. Лежали потом, счастливые, ошарашенные этим счастьем, взявшимся из ниоткуда, пыхтели друг в друга, пытаясь отдышаться. Миха был весь какой-то сияющий и розовый. Утренний рассвет, бля. — Дюш, всё хорошо будет. Я обещаю. Ты заслуживаешь больше, чем трахаться с торчком на обоссанном матрасе, — Миша снова поцеловал его, как будто всё не мог поверить и ежеминутно проверял. Андрею, видимо, все оставшиеся мозги отшибло, потому что он в ответ ляпнул: — Ну в целом, мне и так понравилось. В смысле и сейчас, и тогда, ночью. Ты не подумай, ничего не было. До меня просто дошло тогда, что я к тебе… Ну не только как к другу. Миша разулыбался: — А я всегда знал, что я к тебе не только как к другу, — глаза хитро заблестели, — но если тебе надо там для осознаний, я ведь и так могу что-нибудь обоссать, по трезвяку, — и загоготал, как больная чайка. Андрей мог только снова наливаться, как томат, и бухтеть, что на таких панков ваниша не напасёшься.