Искушение

Эта пылкая страсть, делящая нас пополам

Словно молитвы безумной звук;

Дать всю свободу церквам,

Дать им сердца унылый стук.

Ты знаешь, что грех — наказание,

Но так ли во благо ты пал?

Это лишь простое молчание,

На которое так уповал.

А может мы просто боимся?

Закрывая глаза от стыда,

Так быстро в пыль превратимся,

Говоря только лишь за себя.

Плод сладкий вкушая, чахнув над ним,

Ты будешь молить о пощаде.

Но я-то прощу, и мы замолчим,

Вспоминая о божьей усладе.

***

      Глядя на возвышающийся храм, что носит гордое название «Церковь», можно было сказать лишь несколько слов: а точно ли это церковь? Божья благодать давно позабыла это место. Лжеавтор слишком давно не посещала ничего из того, что связано с её персонажами. Её же последователи докатились до беспросветной ямы скуки и уныния, которая иногда лишь как-то разбавлялась сменяющимися, искаженными, мерзкими мордами на иконах, висевших по всему периметру главного зала. На самом деле, церковью назвать это сложно. Отдаленно напоминающие витражи зеркала лишь больше убеждали в том, что это какая-то бессмыслица, издевательство над творением Божьим в принципе. Вот и Хейст так думал, просто сидя на проледеневшем за долгое время полу. Эти дни, месяца, может даже года, длятся слишком долго. Ну хоть какое-то счастье, что с «Полторашного» выбрались, не нужно больше блуждать по этим вечным пещерам, натыкаясь на каких-то бессмертных монстров. До сих пор в голове отпечатывается то, как они попали в это чарующее место. Дай Бог выберутся. Часовщик так бы и продолжал одиноко сидеть на холодном полу, если бы в комнату внезапно не вошел Блиц, что помешал его грандиозным планам к предстоящей молитве. Автор ждал поклонения. Ждал фанатизма, жаждал внимания, которое могут дать последователи. И Хейст, хоть и знал это, но продолжал верить в то, что эта вера — единственное спасение. Словно наркотик, она окутывала сознание, заставляла идти на очередную молитву, вставая на колени перед возвышающейся иконой. В голове из раза в раз всплывал чарующий образ святынь. Словно самая ужасная зависимость эта вера не давала разуму отрезветь в полной степени. Хейст сам начинал думать о том, что это движется к абсурду, к полному безумию. Никакая благодать не помогла бы тут. Если бы он слетел с катушек после очередной молитвы, Бог не помиловал бы его. Покарал бы за грешность души, наслав нестираемое проклятье, оставляющее на сердце след. Но самое интересное можно было подчеркнуть из позиций обоих последователей: Блиц не хотел верить в то, что Автор — Бог. Он в принципе не хотел ни во что верить: мало того, что это доводило его до паранойи, так еще и само непонимание религии подливало масло в огонь. Нет, он вовсе не хотел как-то противостоять вере Хейста, но и спокойно принимать тоже не мог. Видя, как его вера подкашивается под новой, более "идеальной", хотелось просто перебить все зеркала в этом черто… райском месте. Нельзя обращаться по отношению к Церкви в таком тоне. — И чего ты в главном зале? — Блиц сам все знал и понимал. Хейст снова собирался прислуживать Господу. По его взгляду на массивный крест над алтарем, можно было понять, что именно он хочет сделать. — Ты мешаешь мне. Я сбился с мысли, — часовщик недовольно на него глянул снизу вверх, хмурясь. — И о чем ты таком важном думал? Какая по счету молитва, посвященная Автору? — парень горько усмехнулся, но, видя как Хейст злостно прожигает в нем дыру своим взглядом, тут же перестал улыбаться. — Какое тебе дело? Окститься сам можешь, тебе не понадобится моя помощь, — католик рвано вздохнул, выпуская через этот вдох весь свой пыл. Ругаться сейчас не хотелось, а тем более в храме Божьем. — Давай по-честному. Ты серьезно продолжаешь в это верить? — Блиц устало вздохнул, выражая одновременно и сочувствие, и непонимание к другу. — Допустим блять. Тебе серьезно это так важно? Я все больше убеждаюсь в том, что ты ничего в религии не смыслишь. Вера — одна и единственная. А ты богохульник, разве я не прав? — Хейст оставался неприклонным. Его грубый голос, с заметной хриплостью, звучал еще более жутко из-за чарующего эха в Церкви. — Ты просто не понимаешь того, что она — наше единственное спасение. — Ты так говоришь, будто бы ты святой, — он демонстративно оглядел все иконы, развешанные по стенам главного зала, будто бы пытаясь найти там лицо фанатика. — Ладно, давай пропустим тему. Я не хочу говорить с тобой про религию… И про нее… Больно надо. Часовщик нахмурился в очередной раз, желая уже осудить Блица за все грехи им совершенные. Черт с ним. Уже бесполезно выяснять отношения, лучше не станет. Вместо того, чтобы потратить время на молитву, он тут с ним спорит. Но, оказывается, Блиц не так просто решил разрушить его безмятежность и внутренний духовный покой и умиротворение. — Помнишь, ты говорил, что нашел купальню? Мне ужасно жарко, на самом деле. Тут ни кислорода, ни Бога, — последнее парень, будто бы, сказал специально назло Хейсту. — Если ты со мной сходишь, то я за тебя помолюсь. Может даже попрошу её снова прийти. Ты любишь разговаривать с ней, я же знаю. — Да тебе не поможет, бездельник, — он скрестил руки на груди. — На зов антихриста она не придет, можешь даже не рассчитывать, — они даже не знали, почему называют Автора именно так. Просто какая-то абстрактная «она», ниоткуда взявшаяся и абсолютно никому ненужная, кроме Хейста с его странными наклонностями. — Ты говорил, что там святая вода. Чего тут не помочь? — Блиц пожал плечами, глядя на него с недоверием, решаясь проигнорировать очередную колкую фразу.— Или ты в Божьей правоте засомневался? — Нет, конечно… — предложение приятеля выглядело заманчивым. Учитывая то, как много значит духовность для Хейста. — Там и помолишься, — развел руками тот в ответ на слова богоугодника. Блиц прогулочно развернулся к выходу из главного зала, широкими шагами двигаясь к массивной двери. На ней были выведены разнообразные узоры. Блиц не разбирался, какие святые были вырезаны на деревянной поверхности двери, из знакомого ему был только католический крест. Хотя, нет, кажется он смог разглядеть еще что-то: извивающаяся змея, что огибала своим телом рисунок плода. Когда-то, из рассказов Хейста, тот слышал, что он между делом говорил о «Запретном плоде», и о том, как же он сладок. Это заставило вновь задуматься о том, что для людей вообще есть «Запретный плод»? А в чем его смысл?… Люди привыкли тянуться к тому, что им запрещают, что осуждают. Желание попробовать те же самые наркотики растет вместе с тем, насколько это порицаемо в обществе. А что является грехом для Хейста? На чем именно ограничиваются дозволения религии? Какие заповеди существуют у Автора? Чему вообще Хейст следует, если так свято верит, что Автор — Бог? Надо расспросить об этом. Но немного позже. — Ты идешь? — Блиц разорвал нагнетающую тишину между ними, наблюдая за тем, как Хейст, кряхтя, встает с мраморного пола. Парень снова засматривается на эту дверь. Что-то в ней было такое чарующее, ощущалось чувство веры во что-то. Поразительно, что все это множество рисунков и икон святых было выцарапано вручную, еще и на дереве. Кто же автор? Может они сами вырезали эти росписи от безумия, наступившего за время пребывания здесь? Смотреть на искаженные в гримасе ужаса, плачущие кровью иконы, было самым психоделическим действием, которое только тут происходило. Ни один из них не сомневался, что они понемногу начали слетать с катушек. Уж это точно подтверждено, если Блиц так яро размышлял о религии, людских извращениях и грехах.

***

Разгоряченный воздух в купальне определенно ощущался хуже, чем в главном зале. Тут всегда было очень душно, пока не опустишься в холодную воду, расплываясь на небольшой лестнице от блаженного удовольствия. Помещение было окружено теплым приглушенным светом небольшой лампы, висевшей на стене. Атмосфера была неописуемая. Бежевые мраморные стены с причудливым узором придавали комнате роскошь. Благодать. — И что ты хотел спросить? — Хейст хмурится, присаживаясь на одну из ступенек, создавая небольшое давление возле себя, которое проявляется в виде всплеска холодной воды. Она не была ледяной, наоборот, была умеренно холодная для того, чтобы остудить пыл. — Что для тебя означает «грех»? — Блиц опустился в купальню, чуть ли не залезая в воду с головой. — Мне серьезно интересно. Какие там заповеди у Автора? — Грех? Ты смертные имеешь в виду? — Хейст вопросительно перевел взгляд на него. — Первородным грехом является похоть. Ты не слышал что ли? — Я не религиозный фанатик, и библию с пяти лет не читаю, поэтому уж прости, — он закатил глаза, ложась в купальню, опираясь локтями на вторую ступеньку. Вода приятно окружила разгоряченное тело. — А надо бы, хоть делом займешься, — мужчина покачал головой, двигаясь ниже по ступенькам. — Я остановился на том, что самый главный человеческий порок — похоть. — А ты никогда не испытывал что-то похожее на похоть? То есть… возбуждение? — Блиц заинтересованно на него глянул, усмехаясь. Спросил он это только ради того, чтобы узнать, отчего часовщик так раздражается при всяком упоминании чего-то подобного. Он в принципе часто раздражается, когда Блиц задает неуместные вопросы или чего-то банально не знает. Хейст, сильно возмутившись, тут же приподнялся на сильных руках, отсаживаясь от него на ступеньку повыше, будто бы показывая всем видом свое недовольство по поводу таких вопросов. Он возмущенно хмыкнул, раздраженно выдохнул, отводя взгляд в сторону. Это незамысловатое смущение продлилось несколько мгновений. — Ты в своем уме такое спрашивать у священнослужителя? — Хейст выглядел по-серьезному смущенным и неловким. Его глаза неестественно блеснули. — Бога побойся. Блиц на это лишь пожал плечами, ойкнув, когда проскользил еще ниже в воду. Плечи приятно окутала холодная жидкость, доставляя удовольствие от соприкосновения с телом. Он рвано выдохнул, обращая на себя внимание. Когда, все же, часовщик соизволил вернуть свой заблудавший где-то вдали взгляд на собеседника, он, закатив глаза, все же спустился обратно, присаживаясь рядом с Блицом. Его обомлевшее подсознание заставляло взгляд неосознанно бродить по портрету друга, останавливаясь то на шее, то на макушке. Волосы на ней смотрелись особенно взъерошенными. Большая копна прядей была погружена в холодную воду купальни. Вьющиеся волосы из-за влияния воды, начали заметно терять ту пушистость, которая всегда была присуща Блицу. Сколько Хейст себя помнил, его волосы постоянно лезли не только ему же в глаза, но еще и другим, когда происходило что-то действительно достойное внимания. Уж таковы были прежние моменты в их жизнях, которые, уже вряд ли получится вернуть. Блиц в принципе сейчас выглядел очень непринужденно и легко: немного потный лоб, с которого медленно стекала каплями вода, стремящаяся сбежать с челки; слегка прикрытые глаза, выражающие полный покой и умиротворение; вздернутый кончик носа, который выглядел еще более таковым из-за того, что парень приподнял голову, глядя в потолок помещения. Без очков он выглядел куда серьезнее: не как какой-то клоун, а как довольно привлекательное создание. Хейст даже мог сказать, что сейчас, немного засмущавшись, откровенно на него пялился. В сердце разгорелось странное чувство. Нечто похожее на что-то между язвительной напыщенностью, спокойствием и волнением. Стало немного жарче. Блиц посмотрел на глубоко вздохнувшего Хейста с непониманием, каким-то сомнением. Будто бы мысленно спрашивал: «А что, собственно, случилось?» Похоть. Грязно. Это же просто ужасно. Как можно хотеть кого-то отыметь, а затем еще и нормально общаться с этим человеком после соития? Как вообще это получается? Почему наступает чувство возбуждения именно в самый неподходящий момент? Хейст не назвал бы себя неопытным, или каким-то тупым в этой теме, но и самым первым он никогда не стремился к тому, чтобы кого-то ублажать. Конечно, в голове когда-то были воспоминания о прошлой жизни, и, как он помнит, это было не самой лучшей частью быстро сменяющихся картинок в сознании. М-да, жил он тогда разгульно да и спал с многими. Единственное, что Хейст отчетливо помнил, что похоть — это грех. А сейчас это мерзкое чувство настигло в такой же ужасный и богохульский момент. Часовщик чувствовал, как дышать становится тяжелее. Одна половина разума боролась за тихую ложь, но, вторая, кажется, вовсе не хотела умалчивать о накатившем возбуждении. Хейст скатился вниз по ступеньке и полностью уселся в воду, прикрывая глаза в попытках усмирить свой пыл. — С тобой, это… Точно все нормально? Тебя так сильно смутил мой вопрос? — рядом послышался голос Блица. Даже не рядом, а чуть выше. "Священнослужитель" ощутил, как тот почти неощутимо прикасается к его макушке. По телу пробежала спешная дрожь, заставляя кисти рук немного подрагивать. — Прости. Хейст обернулся, немного приподнимая голову. Носы последователей столкнулись, соприкасаясь с друг другом. Щеки предательски загорелись алым. Причем сразу у обоих, как бы удивительно это сейчас не звучало. — Отодвинься, — часовщик хмуро на него глянул, пытаясь скрыть свое смущение, уцепился одной рукой за плечо Блица, стараясь его отстранить. — Тебя никогда это не смущало, — Блиц сделал вид, будто бы ничего совершенно не понимает. — А сейчас? Хм? Хейст вздохнул, горячим дыханием обжигая его лицо. Ноги как-то сами по себе сменили положение, развернув тело. Они оказались напротив друг друга под давлением манящей тишины. Хейст отвел взгляд, уже обеими руками цепляясь за плечи Блица. Пальцы сами по себе спустились к шее, обводя острые линии ключиц. Полуприкрытые очи Хейста с каплей заинтересованности и довольства гуляли по телу напротив сидящего. Блиц, кажется был не против подобного внимания, лишь наблюдал за этим, аккуратно ухватываясь за его скулы, почти невесомо, подушечками тонких пальцев. Безумно долгое лирическое отступление кончилось именно тогда, когда разгоряченный воздух Церкви столкнул их губами, заставляя вкусить этот "Запретный плод". И все же, сладко, но суховато. Чувство долгожданного экстаза поглотило тело. Теперь Хейст не чувствовал себя задыхающимся. Этот спонтанный поцелуй, как будто, наоборот давал глоток свежего воздуха, вместо того чтобы отобрать его. Блиц отклонился назад, позволяя тому нагнуть себя, расположив спиной на лестницу. Конечно, это было не шибко комфортно и удобно, но разве сейчас — в порыве страсти и других вытекающих из нее чувств, это так важно? Все равно, что на спине останутся следы. Жадно зарываясь в чужие губы, Хейст постепенно захватывал контроль над ситуацией, вертя "друга" перед собой, как хочется. Блиц не был против. Его прикрытые глаза и руки, положенные на щеки напротив сидящего, полностью подтверждали то, что часовщик не один такой грешный и похотливый. Рука с щеки сама лезет на затылок, заставляя Хейста лишь еще более радикально действовать. Отцепившись друг от друга, те повисли в неловком молчании. Каждый смотрел в мутные глаза напротив, пытаясь разглядеть в блуждающем взгляде хоть каплю человечности и чистоты. Но, откинув эти предрассудки, стоило лишь вспомнить губы друг друга, те снова прильнув, продолжают эту потеху. Хейст покусывал его губы, проникая языком в чужой рот, заставляя Блица лишь хмыкать: то ли от возмущения, то ли от удовольствия. Парень обхватил его талию своими ногами, опираясь спиной на твердые мраморные ступеньки, немного вздыхая в поцелуй от подступающей боли, распространяющейся по лопаткам. Часовщик, заметив, что что-то не так, отстранился от него, пытаясь понять в чем дело. — Позу сменим? — он аккуратно приподнял того за лопатки, "отклеивая" от острых ступенек. — Продолжай, — Блиц, закусив губу от тянущей боли, не собирался останавливаться. А потом спрашивает, такой ли Хейст святой. А сам-то, готов потакать всем его желаниям, еще и прогибаться до хруста в ровной спине. Хейст вопросительно на него глянул, но потом, вздохнув, снова потянулся за поцелуем, теперь придерживая его за талию одной рукой, чтобы не мучать страдальца очередным столкновением со ступеньками. Блиц, уцепившись за его затылок, повисая на шее, мычал в губы. Дрожащие руки судорожно прижимали того к себе, не давая этому моменту закончиться так просто. Хейст лишь с бóльшей охотой из раза в раз проходился своим языком по чужому, глубже затягивая в эту ужасно захватывающую и страстную игру. Слишком сладок был этот запретный плод, который изначально выставлялся, как ужаснейший человеческий порок. Оба не совсем верили в то, что сейчас происходит. Дурманящее возбуждение, ударившее в голову, ощущалось, как самый тяжелый наркотик, заставляющий биться в экстазе от наслаждения. Хотелось еще и еще, казалось, что только очередной грубый и по-хозяйски напористый поцелуй мог дать глоток свежего воздуха для обоих. Хейст ухватывается за его бедра, сжимая их в своих ладонях. Взгляд снова бродит по разгоряченноиу телу, пытаясь зацепиться за острые ключицы. Он сильнее прижимает его к себе, зарываясь носом в шею, опаляя кожу горячим, обжигающим дыханием. Оставляет грубые поцелуи, переходящие в легкие укусы, оставляющие после себя не только жар, но и небольшую боль, компенсирующуюся возбуждением, ударившим в голову. Блиц тяжело дышит, дрожащими руками зарывается в его волосы, сжимая пряди в ладонях, немного перебирая их. С губ срывается томная усмешка на выдохе, пока Хейст, раскрашивая все тело, словно те узоры на дверях, расцеловывал и покусывал каждый сантиметр. Захотелось тихо прошептать ему на ухо что-то религиозное, пока он так увлечен этой незамысловатой работой. Что-то по типу: «Как же хорошо ты грешишь» или «А вера еще пошатнулась?». Но, Блицу не хотелось слишком сильно его подкалывать. А то вдруг остановится, пока не поздно. Хотя, тут у обоих возникало сомнение, что они продолжат эту нелепую "молитву". Молитва, но с практикой, со всеми тонкостями грешной жизни. Легче показать, как не надо делать. Секс в церкви кто-то вообще практиковал кроме них? Кажется, нет. Не все верующие такие отбитые. Осознание всего пришло именно в тот момент, когда Хейст резко прижался к стене купальни, усаживая партнера к себе на колени. Руки зашли ниже, движения стали развязнее, и он как-то неосознанно сжал талию Блица в своих руках, будто бы заставляя посмотреть того вниз. Легкий стон, снова разорвавший тишину и плески прохладной воды, раздался по комнате эхом, заставляя вздрогнуть. Блиц, чуть опустив взгляд, осознает, что дальше они точно зайдут. Оба прекрасно осознавали, что если зайдут, то будет не очень приятно, учитывая в каком месте те находятся. Но тело говорило что-то иное: что-то ведь дало члену встать колом. Эти больные извращения, видимо, были приятны во всех смыслах. Осквернена ли теперь Церковь? Хейст прижимается носом к его шее, одна из рук спускается к паху, вынуждая кудрявого вздрогнуть от внезапно грязных прикосновений с его стороны. Часовщик проводит вдоль его члена вверх-вниз, совсем аккуратно лаская горячую плоть. Неуверенные действия становятся чуть быстрее, но плавнее. Блиц хватается за его спину, как за последний шанс спасения. Из уст снова вырывается разгоряченный и томный вздох. Чувства мешаются в единый комок из возбуждения, грязи и странного развратного наслаждения. Как же это было пошло и безумно. О Автор, с каких пор твои последователи такие извращенные? Запретный плод оказался слишком сладок. В заключении своим действиям, Хейст поднимает взгляд на него, косясь сбоку. Когда он, внезапно для себя, снова хватает чужие бедра, слегка приподнимая их, Блиц понимает, что следует за этим, аккуратно прижимаясь ближе, чувствуя пульсацию у своего бедра. После этого следует еще несколько неумелых движений в виде попыток как можно дольше оттянуть момент. До тряски в ладонях и дрожи в ногах, нетерпение подступало все ближе. Захотелось завопить что-то по типу: «Не медли уже!», но ком, подступивший в горле не давал покоя. Неужели Блиц действительно испытывает волнение при сексе со своим же другом-святошей? Ну, мало ли Хейст впервые согрешил, хотя по нему вовсе не видно, что делал это он в первый раз. Как-то искусно давалось доводить до скулежа и дрожащих колен. До сих пор вспоминаются эти разгульные движения пальцев то вверх, то вниз с изменчивым темпом. И от этого всего, голова еще сильнее кружилась, вынуждая поджимать ноги. Ощущая на шее прерывистое дыхание, парень подумывает над тем, что друг, либо смутился, либо очень сильно растерян. Хейст глубоко вздохнул перед тем, как с резкостью дернуть Блица на себя. Издеваться он не сильно хотел, впрочем поэтому и вошел только наполовину, и то, со светлыми попытками сделать это аккуратно. Тело пробило нарастающая боль где-то внизу, будто бы что-то прижгло: очень внезапно. Блиц громко и болезненно застонал, прогибаясь в спине, руки сами по себе ухватились за спину часовщика; ногти впились в кожу. Из глаз выступили бусины слез, скатываясь по щекам. Даже возбуждение тут вовсе не прикрывало: наоборот, кажется, вместе с этим, тело стало чувствительнее к этим грязным и грешным прикосновениям. Хейсту может быть и хотелось переспросить, стоит ли заходить дальше, но он даже не давал отчет своим действиям сейчас. Похоть произрастала в разуме, голову постепенно сносило из-за всего этого. Вздымавшаяся грудь подрагивала от еле подступающего кислорода. Он несдержанно припал к шее Блица, снова оставляя на ней клеймо, которое прибавляло этому разврату еще больше запретных ощущений. Парень снова затрясся в его руках, тяжело дыша. Ощущая, как Хейст, будто бы от скуки, начал снова прислоняться к чужой шее, богохульник так и таял: то ли от ласкающей боли, то ли от чувства, что часовщик делает это именно с ним. Именно после разговора про все эти запретные плоды, ему захотелось опробовать новоизученный грех. И именно похоть, которая так удивительно и спешно повисла между ними. В груди разгоралась какая-то странная гордость, означающая только одно: прямая причастность к измене самому Господу Автору. Но Блиц не думал об этом, скорее наоборот, — откидывал эти мысли в сторону. Бред все это, который создан для зависимых от веры фанатиков. Разве законно огорождать людей от банальных потребностей? Блиц готов был разрыдаться. Да, было ужасно больно и ужасно страшно осознавать, что это происходит. Он задыхался от экстаза и тянущей боли, пытаясь схватиться за Хейста, как за Христа спасителя. И сейчас, только Хейст мог решить, что делать дальше. Но, ему, кажется, было особенно хорошо. Этот момент расцветающей похоти казался для него целым островком для спасения. Последней надеждой на то, что не все так печально. Он бы может хотел спросить о том, каково сейчас Блицу ощущать себя настоящим блудником, но воздержался, ведь тоже был таким. — Ты же хотел расплатиться за грехи, — Хейст говорит это на выдохе, разгоряченно шепчет, снова ухватываясь за его талию. — Где же наслаждение усладой? Руки развязно прижимают поближе, заставляя сталкиваться носами, совсем так же, как и было в начале этого нелепого соития. Хейст действует радикальнее, напористее, начиная опускать Блица еще ниже, буквально медленно насаживая на всю длину, вызывая еще больше сомнительных чувств, затягивая узел ниже живота. — Какой же… Ты… Все-таки… — предотвращая сквернословие, часовщик выбивает из него очередной стон, заставляя сильнее скрещивать руки на шее искусителя и мучителя. Хейст лишь расплывается от этого в безумной и пошлой улыбке, с прищуром разглядывая Блица, который также не давал отчет своим действиям, лишь устало опираясь на напротив сидящего от изнеможения и возбуждения. Это, кажется, несовместимые понятия, но именно сейчас он не мог понять, что испытывает. Уже видимо бывший друг и напарник казался теперь до боли жестоким, но все же, привлекательным. Эта усмешка, развязные действия, грязные прикосновения и боль, причиненная им, не давали покоя. Он начинает неспешно двигать Блица, заставляя его еще более беспомощно застонать от новой боли, выгнуться в спине, снова задыхаясь. Ногти снова беспорядочно царапают спину, на которой, кажется, должны были быть крылья. Блиц долго раздумывал над тем, что Хейст просто пал, но теперь убедился в том, что он всегда был таким испорченным и извращенным. Самый настоящий антихрист. На лице лишь красуется сдержанная улыбка, которая напоминала состояния религиозного бреда Хейста. Он бредил довольно часто, но не настолько, чтобы навсегда запомниться таким. Блиц бы даже сказал, что сам иногда пребывал в религиозном бреду. Пока находишься в Церкви — и не на такое будешь способен. Сейчас они способны на гораздо бóльшие вещи, совершая грехи так открыто и гордо. Ощущая внутри странное тепло, измученный "грешник", прикасается к чужой коже, опираясь подбородком на плечо. Из глаз еле заметно падают бусины слез, но тот находит в себе силы усаживаться напористее ради того, чтобы Хейст почувствовал затылком "борты" купальни, исписанные каким-то золотым загадочным шифром, похожим на иврит. Блиц аккуратно придерживается руками не за плечи мучителя, а за бетонные основания этого "пруда", дабы чувствовать себя защищеннее, а не в позиции жертвы, которую прямо сейчас грубо продолжают двигать вверх-вниз. Блиц снова стонет, когда эта грубость сменяется на нехарактерную для Хейста бережность. Он, в порыве их сбитого дыхания и смешавшейся ненависти, лениво тянется за поцелуем, желая ощутить всю эту боль на кончике языка. Часовщик аккуратно теперь ухватывается за его щеки, утягивая в спонтанный поцелуй. Языки снова сплетаются, а парень, недовольно глядя на него исподлобья, покусывает сухие губы, оставляя после себя небольшие и совсем скромные ранки. Пока Блиц торжествует из-за небольшой случившейся мести, Хейст резко что-то осознает, осторожно прижимая того к себе. Руки лезут на чужую спину, очерчивают лопатки, пересчитывают позвонки, ногтями неторопливо очерчивая беспорядочные линии. Он хочет подольше поглазеть на беспомощного и совсем уж пошлого Блица, который теперь нетерпеливо оглаживает его бедра своими руками, будто бы намекая на то, что та грубость его полностью устраивала. Взгляд до сих пор бродит по испорченному телу, цепляет острые ключицы (а может это они цепляют его?), втянутый живот, вздымавшуюся в порыве страсти грудь. Блиц как-то неосознанно начинает чуть нагибаться, заменяя самостоятельностью те грубые толчки партнера. Хейст зарывается в его волосы, испытывая наслаждение и приступ эйфории. Ему было так тяжело и легко понимать, что это неловкое и неумелое, относительно грубое соитие, поменяет унылую и тяготящую жизнь в этом проклятом месте. Слышать эти сбитые вдохи и приглушенные постанывания со стороны Блица было по-настоящему райским блаженством, даже несмотря на то, что они согрешили, вкусили этот сладкий плод, задурманивая разум друг друга этими пошлостями. Хейст с невозмутимым выражением лица проводит своей рукой по чужому члену, заставляя дрогнуть от неожиданности. Неторопливые движения, постепенно набирающие темп, вызывают рваные вздохи и скулеж, отдающийся эхом в помещении купальни. Блиц жмурится и щурится от вернувшейся боли, но это все кажется пустяком, не играющим никакой роли в этом акте преступления. Это все кажется ненастоящим и лживым, как и Церковь и ее духовенства. Все эти дары, принесенные Автору, внезапно забываются, а отскакивающие от зубов короткие заученные фразы, используемые в диалогах с их божеством, прокручиваются в голове навязчивым шепотом. Какой-то белый шум разгоняет новый прилив возбуждения, настойчиво стуча по ушам. Испытать эту чарующую греховность дает чувство эйфории, приливающие к разгоряченным телам. Еще одно спешное движение вверх-вниз, и эти грехи, сотворенные вместе, сливаются воедино. Блиц внезапно кидается ему на плечо, снова обвивая шею руками, буквально вися на ней. Тяжелое дыхание отдается в голову, затуманивая уже одурманенный разум. Часовщик как-то обреченно приобнимает его в ответ, до сих пор испытывая долю возбуждения и бурлящих чувств в груди. Те сбито и глубоко дышат, пытаясь осознать все то, что только что свершилось под влиянием первородного греха. — А сколько лет придется это отмаливать? — и снова эти бредовые шутки, раздражающие сознание обычно. Сейчас это не казалось таким уж бредом, кажется, это даже наоборот успокаивало в такой ситуации, — ситуации, где все точно потеряно. Блиц, ватными руками поправляя прилипшую ко лбу челку, усмехается, выгибаясь в спине. — Больше пятнадцати, — Хейст вздыхает, глядя на его мимику в этот момент. Успокоившаяся вода спокойно обмывает ноги, унося все переживания куда-то далеко, кажется, где ранее были потеряны честь и достоинство. — Или двадцати… — он, кажется, действительно принялся считать их "срок". Они остаются молчать, боясь прервать звон колоков главного зала. Эта исповедь запомнится не просто надолго, а на целые тысячелетия, оставляя после себя горькое и не совсем приятное послевкусие, а еще боль в спине и кровоточащие губы. Все эти дары были щедро приняты и взвешены в дальнейшем. А пока, это лишь останется их небольшим ритуалом, походящим на безумие. Искушение, познанное в эти мгновения, было действительно ужасно диким и развращающим. Но, все же, мысли до сих пор возвращаются к усладе, ассоциируя это только с блаженством и растекающимся по телу теплом. Святая Церковь, ты не в силах им помочь.