Superhero

Когда он ногой задевает кусок щебня, внизу воет сигнализация чьей-то паршивенькой Лады. С крыши падает пара камешков. —Не надо меня останавливать! Я прыгну! Голос потенциальной самоубийцы звучит надтреснуто. В чём-то жалко даже - и он отстранённо прикидывает, перекатывая на языке едкий комментарий, насколько сильно надо хотеть расстаться с жизнью, чтобы выбрать такое ужасное место. Нет, правда, тут даже не было никакой зрелищности - ни её, ни хорошего обзора на город. Отвратительно. Люди совсем не хотят насладиться последний раз видами муравейника, вздыхает Хоумлендер. Приближаясь на пару шагов к человеку, Джон демонстративно разводит руками в стороны. —Валяй, — он хмыкает, с легким весельем косясь в сторону, — Прыгай. Секундная пауза. —Ч... Ч-что? На него вдруг таращатся шокированным, полным слёз взглядом; смотрят с неверием в глубине зрачков, и от этого становится еще веселее. Он решает развлечься еще немного. —Ну... — преувеличенно-удручённый вздох, — Если ты так этого хочешь - вперёд. Он делает шаг влево, тесня ее к краю. Человек отшатывается. —В чём проблема? Хоумлендер скрещивает руки за спиной в терпеливом ожидании. Очень, очень долгом и, судя по всему, едва ли не бесконечном ожидании... Поэтому он решает взять дело в свои руки. Цокнув языком, он делает по направлению к страдальцу ещё один шаг. И закатывает глаза: —Господи-боже, ничего сами не могут. ...с этими словами он небрежно пихает человека с края крыши. Легонечко, кончиками пальцев лишь касаясь чужого плеча - не хватало еще о него запачкаться. С громким криком, сопровождающим эти его слова, человек летит вниз; и, вероятнее всего, эти же слова были последним, что услышала девчонка в принципе. Ну - он пожимает плечами - он же должен помогать людям. Вот он и помогает. По-своему. Джону кажется, он вполне себе справился с задачей, едва в поле зрения мелькает смазанное пятно чего-то околокрасного. Заинтригованный, он подходит к краю крыши; заглядывает с любопытством вниз. В глазах мелькает интерес, когда он разглядывает расплющенную лепёшку на асфальте. Не то чтобы совсем лепёшку - просто переломанные руки-ноги, предполагает Джон. Возможно, шея. Судя по тому, в какой позе человек там внизу валяется - точно шея. Вздохнув, он отходит от края. Ему вдруг нестерпимо хочется кружечку молока. Тёплого, чуть подслащенного и с добавлением корицы, может быть. Неважно; может быть, позже. Сделав вдох полной грудью, он взмывает в воздух. Уже далеко-далеко оттуда позвоночник вдруг пронзает предчувствие - очень... Очень нехорошее и свербящее крысой где-то в печёнке. Плохое предчувствие, он бы даже сказал. Он не уверен... Но ему вдруг кажется, что на крыше был кто-то еще. Кто-то с острым зрением... И с объективом фотоаппаратуры, которая запечатлела героя всея страны во всей его супергеройской красе. Хоумлендер сглатывает. Вот так так. Что тут у нас, очередной папарацци? "Н-нет", — он бормочет про себя; почему-то разом вспотевший аж до термобелья, — "Там никого не было. Никого." Уверен? Вообще-то, нет. Джон вовсе не был в этом уверен. В памяти всполохом мелькают запечатлёные краем мозга кадры, когда вспышка объектива померещилась на секунду среди скопления вентиляционных труб. Голос внутри хихикает. Всего один снимок, слитый в сеть - и ты покойник. Фигурально, разумеется... Хотя кто знает. "Тогда я просто его убью." Ответ звучит легко - так уверенно, будто он хоть сейчас может расплющить болвану с камерой черепную коробку. В каком-то смысле, так и было. Осталось только его найти. А если нет? Что, если не успеешь? И тогда весь мир увидит правду. "Святой Хоумлендер", любимец и защитник публики... Умора. Да все тебе в лицо будут плевать. Нет - хуже. Они на тебя даже не посмотрят. Джон сглатывает. В лёгких вдруг становится тесно, настолько тесно, что ему приходится остановиться и сжать грудную клетку рукой в перчатке. Это не помогает: сердце колотится как бешеное. Стремясь хоть чем-то перебить этот адский стук, он резко выскакивает на проезжую часть какого-то переулка - и замирает. Тощая спина в отвратно-грязной куртке мелькает за поворотом; перед глазами плывёт, но Хоумлендер всё же успевает заприметить камеру, усердно пихаемую под подкладку сего убожества. Губы кривит оскал. Он. В два широких прыжка, незаметных простому (несуперовскому) глазу, он достигает ублюдка. Тот останавливается так резко, что лбом ударяется о какой-то паршивенький билборд на обочине. А уже через секунду распахивает рот: ошеломлённый и без малого растерянный. Зрачки напротив полыхают алым. Человек застывает. —О Боже... —Можно без формальностей. Для тебя - просто Хоумлендер, — Джон приветливо похлопывает его по плечу. В глазах - холод. Этот холод становится ещё заметнее, едва плечо под рукой вздрагивает от прикосновения. —Ну-ну. Не нужно бояться. Я ведь слышу, что твой пульс чаще на четыре удара в минуту по сравнению с нормой, — он щурится; приятно и вежливо, как телеведущий на рождественских шоу, — Мы с тобой просто поговорим. Только и всего. Ты же не боишься меня... Да, дружище? Джон растягивает губы в самой своей обаятельной из улыбок. Так, что того и гляди лицо треснет, проносится с неприязнью мысль. Оборванец, правда, теряется от этого ещё больше - он спотыкается, чуть приседает от страха и чуть не падает ничком на землю, удержавшись на ногах только силой чужой хватки. Хоумлендер ловит своим взглядом комично расширенные зрачки. И медленно сжимает пальцы крепче. ...три минуты спустя он уже стоит вместе с уёбышем за зданием какого-то паршивого бара, на засранном клочке метр-на-три, и пытается отдышаться. Параноидальная крыса паники всё ещё грызёт изнутри внутренние органы - но Джон уверен, что скоро должно стать полегче. О, блядь, Джон абсолютно точно уверен, что скоро ему станет лучше.

***

Едва он заносит над головой кулак, дверь соседнего здания распахивается от мощного пинка. Джон даже размахнуться как следует не успел - не то что приступить к экзекуции. Обхватив горло паршивца ладонью, он в изнеможении стонет: этот и без того сучий день просто не мог стать ещё хуже. Не мог же, да?.. Будто в подтверждение мыслей, откуда-то сбоку вываливается тело. Очень неповоротливое и, судя по всему, подвыпившее тело. Хоумлендер слегка теряется, когда понимает, что тело при ближайшем рассмотрении оказывается Билли Бутчером. Ещё больше он теряется, когда тело (Бутчер, в смысле) с ним заговаривает. —Как-к-кие люди, — не совсем трезвый голос протягивает с вечной своей издёвкой, — Восемь вечера, а ты не на параде. И не на двенадцатом съезде СуперПёзд, и не в эфире по кабельному... Чудеса. —Ты за мной следишь, Уильям? Отчего-то смущённый, Хоумлендер находит в себе силы только на то, чтобы процедить выпад сквозь зубы. Ему в ответ на это лишь пожимают плечами: —Да нет. Просто поссать вышел. Сейчас закончу и обратно пойду бухать... Больно ты мне нужен. Он нисколько не солгал. Бутчеру действительно насрать. Настолько, насколько это вообще возможно при похуизме длиной в половину жизни - косвенная вина за который лежала как раз-таки на застывшем Супере. Приподняв бровь, он скептически глядит на него. То ему в лицо, то на руку в перчатке, всё ещё сжимающую горло пацана; судя по надсадным хрипам, тот уже начинал потихонечку отходить в мир иной. —Ты так и будешь тут стоять и пялиться, как я мочусь? — Мясник ухмыляется, скалит пожелтевшие от сигарет зубы, — Тогда по старой схеме - с тебя десятка баксов. Не дрочка, конечно, но хуй знает, какие там в твоей больной башке еще фетиши... Не обращая внимания на скулёж заложника, он пристраивается к стенке и тянет пальцы к ширинке. Тут же, впрочем, недовольно вскидываясь, стоит ему только заметить на себе взгляд невольного свидетеля. Билли вздыхает. —Хоумлендер. Я еще раз, блядь, повторяю. Последний, сука, раз... Мрачный, немигающий взгляд исподлобья. —Дай. Мне. Спокойно. Отлить. Джон не реагирует. Стоит только как вкопанный, небесными своими глазами лупая, и встряхивает за горло пленника: чтоб не мешал. И смотрит. С любопытством гребаного щенка, позарившегося на мамкину сиську. Иисус, как он до своих лет-то дожил, с такой склонностью к вуайеризму? Уже на пределе возможностей, Билли чувствует, как дёргается левое веко. "За что. Просто... За что?", — обреченная мысль. Билли с трудом подавляет желание присесть на корточки; господи, да он даже не против какой-то очередной отбитой хуйни, которую с завидной регулярностью вытворял Хоумлендер - лишь бы подальше отсюда. Его мочевой пузырь действительно не резиновый. Супер тем временем уже отошёл от первого шока и теперь твердо вознамерился защищать свою честь от нападок. —С какой стати меня должно заботить твоё уединение?! Я был здесь первым! —Ну разумеется, — хмыкает Бутчер, — если б у меня в жопе был реактивный двигатель, я бы тоже везде первым успевал. А потом, без перерыва: —Ну как хочешь. Я предупредил. Не дожидаясь, пока от него соизволят отойти, он расстегивает молнию. К его достоинству, Хоумлендер всё же поворачивается к нему спиной и что-то там у себя шебуршит: но, как предполагал Билли, не из хороших манер. Утробно рыча где-то в глубине глотки, Джон вновь переводит краснющий свой взгляд на заложника - и скулеж (сначала тихий, как шуршание мышки) становится громче. —Пожалуйста... Я ничего не делал... Человек всхлипывает. —Я... Я просто снимал птиц... Я даже... Даже не видел, что там произошло! Только крик услышал, но больше ничего, клянусь!.. —А говорят, будто люди убивают природу, — Бутчер хмыкает, довольный долгожданным облегчением, — Хотя по мне, как раз наоборот. Природа убивает людей. Способствует этому, по крайней мере. Приподняв брови, он выразительно смотрит на Хоумлендера, пока человек в его руках приобретает оттенок спелой такой сливы. Тот не обращает на это никакого внимания. —Думаешь, я идиот? Очередной кретин с панели?.. ГОВОРИ! Парень съеживается от страха. —Н-н-не-ет... Хоумлендер делает глубокий вдох. Приближает лицо вплотную: —Ты серьезно думаешь, что я поверю в байку про птичек? Что какому-то долбоёбу пришло в голову раздуплить свою жалкую жопу, подняться на тридцатый-сука-этаж небоскрёба - и поснимать сраных птичек? И ты, конечно же, не снимал, как я столкнул эту идиотку с крыши?! —Ч-что?.. Ты её у-убил?.. Договорить несчастный натуралист не успевает. Миг - и раздавленный о стену череп плющит сгустками красной жижи. Глазные яблоки вылезают наружу подобно зубной пасте из тюбика, и в животе у Бутчера отчего-то совсем уж непристойно урчит; возможно, клейкая масса на месте глазных впадин напомнила ему о творожном пудинге, который он хотел вот уже вторую неделю. Надо бы сходить в тот ресторанчик на Вашингтон-стрит, — грустно думает Билли. В умиротворенной какой-то, расслабленной меланхолии наблюдая за корчащимся на земле туловищем. Мысли о пудинге немного отвлекают от творящейся перед носом вакханалии. Хоумлендер между тем подозрительно сосредоточен. Впихнув указательный и средний пальцы в освободившиеся углубления ("так можно было?" - удивлённый взгляд), он поднимает дергающееся тело на вытянутой руке вверх. А затем, так же резко - опускает. Позвоночник бедняги трескается с хрустом, прежде чем что-то острое вылезает из-под рваной раны; Билли почти морщит нос, глядя, как бесформенная куча, бывшая раньше фотографом-натуралистом, сокращается взад-вперед подробно гусеничным сегментам в попытке уползти. Брови сами собой взлетают вверх. Кого-то явно не учили бережному обращению с игрушками. Нет, серьезно - даже он в отрочестве чесал своим плюшевым псам-медведям-и-черт-знает-еще-какой-хуйне уши вместо того, чтоб вырывать изо всех щелей синтепон. Это что, правда так сложно?.. Билли потирает пальцами переносицу: Джон и не думает сбавлять обороты. Кулак сжимается прямо посреди лица неудавшегося фотографа, а потом - Мясник вскидывает бровь - рвёт кожу вместе со всем, что там было. Слой эпителия отделяется от нервов со звуком, похожим на рвущуюся ткань джинсов, если бы их предварительно вымочили в растворе хлорида натрия. Сморщенная и скользящая в суперовской ладони, она влажной тряпочкой свисает между пальцев, пока Джон с неебически злобным оскалом пялится в дырки от век. Шизик прямо - чисто буйнопомешанный из кино про психушки, с любопытством отмечает Бутчер. Ладонь тискает чужой ворот, впивается идеально ухоженными ногтями в горло. Мощным пинком Хоумлендер отправляет бедолагу в полёт, и под давлением от пресса, который представлял из себя удар коленом, внутри где-то что-то лопается. Возможно, селезёнка - но Билли не стал бы утверждать со стопроцентной уверенностью. В школе он частенько пил пиво вместо уроков анатомии. Не то чтобы он сильно жалеет... Пиво было куда интереснее. Вряд ли кто-то стал бы с этим спорить. Надрывный вопль разрывает умиротворяющую тишину переулка, когда несчастный падает на колени и терзает то, что осталось от его лица. Потеряв к чертям опознавательные признаки, оно сочится гноем и какой-то ещё неведомой гадостью (Бутчер не знает, он не биолог, блядь), и в ноздри ударяет отвратный запах мочи и свежего мяса. Последний даже чересчур резкий, по его мнению. Мясник вздыхает: он и так был в шаговой доступности от того, чтобы блевануть; заслуга эта принадлежала, правда, трём бутылкам просроченного абсента, а не чужим кишкам - но всё же. Джон по-прежнему стоит посреди переулка. Дышит тяжело и комкает в пальцах частичку (вероятнее всего) отошедшего на облачко натуралиста. Бедняга, — сочувственный вздох. Если бы у него кто-то спросил, Билли бы отметил, что ошмёток многострадальной кожи выглядит точь-в-точь как маска Кожаного Лица из "Техасской резни бензопилой". Он как-то пришёл в такой на школьный Хэллоуин - преподаватели так и не поняли, что это всего лишь искусно нанесённый грим. Не поняли, а потому еще с месяц гоняли по кабинетам ёбаных психологов... Отчасти, именно поэтому он в рот ебал всяких мозгоправов: ему на всю жизнь хватило придурков, воображавших себя Склифосовскими. Дилетанты, хмыкает Бутчер. Мало кто знает толк в по-настоящему хороших костюмах. Джон вот точно знает, например; правда, не то чтобы эти знания были хоть чем-то полезным в повседневной (адекватной) жизни. Тело фотографа сползает наконец по стенке и кулем валится вниз, заляпав брызгами бутчеровский плащ. Густая влага просачивается капля за каплей под одежду, впитывается в волокна гавайской рубашки, сквозь слои из тряпок и носовых платков, и достигает наконец кожи. Мясник мрачно глядит на попорченную вещь. И сплёвывает на асфальт, прокомментировав едким: —С-сука, только вчера постирал. Сжав кулаки, он кидает на Супера уничтожающий взгляд. —Доволен, пизда? — раздраженный оскал, — Ты мне не только дом с жизнью рушишь, но и сраные шмотки! Охуеть не встать. Пидор гнойный. Ноль реакции. Джон что-то бормочет, уперев взгляд в пол. Нетипично. —Чего? —Извини, — ему в ответ бурчат чуть громче. Немножко, однако и этого достаточно, чтобы Бутчер в недоумении застыл посреди переулка. Ему послышалось, или голожопая гордость всея Америки только что попросила прощения? Всё ещё окровавленный, Хоумлендер стоит там же, опустив голову. Мнёт в руках куски плоти и вроде бы даже носом шмыгает. Несильно - наверное, чтоб только продемонстрировать глубочайшее раскаяние... Его имитацию, во всяком случае, прикидывает Бутчер, разглядывая Супера с ног до головы. Его вообще не отпускает чувство, будто из режима "театральщины для публики" Джон резко переключился на режим "шоу для одного-единственного зрителя". Как представление в театре для душевнобольных, отстранённо мелькает мысль. Впрочем... Тот факт, что Хоумлендер хотя бы имитирует ради него раскаяние, уже казался сраным сюрреализмом посреди дурдома. Как-то мило даже, что ли. По-домашнему. Он и сам периодически мог изобразить лицевыми мышцами сожаление или еще какую хуйню - если человек, для которого это предназначалось, был ему важен. На всех прочих ему насрать. Слишком насрать, чтоб даже пытаться что-то имитировать. Значит ли это, что пизда в нём нуждается? Мясник всё больше начинает себя чувствовать кэрроловской Алисой в стране чудес. Если бы вместо кролика с часами был вкрай осатаневший хуй со способностью убивать всё живое. Сквозь полуприкрытые в изнеможении веки он глядит на Супера; тот всё ещё стоял, поджав губы, и упорно пялился себе под ноги. Может быть, даже ковырял носком ботинка землю - всем своим, сука, видом излучая покорность. Мясник почти плюёт на асфальт, когда слышит приглушенное бухтение: что-то насчёт того, что "он всё исправит" и "ему жаль". Билли, правда, так и не понял, относилось ли это к его похеренной жизни или испачканному чужими внутренностями плащу. Твою мать. Бутчер прикрывает глаза, потеряв способность чему-либо удивляться в принципе. На этот раз - точно; он в этом уверен. —Хрен с тобой. Пошли. Отмывать будешь, Айвазовский. —Я могу слетать в химчистку... — ему слабо протестуют. Мясник раздражённо скалится: —Щаз. Разбежался. Чтоб мне там с него вместе с говном всю благородную обшарпанность содрали?.. Ручками, Джон, ручками, как все нормальные люди. У выхода с улицы он оборачивается. —Ну, чего встал? Пошли, говорю. По-прежнему сжимая в руках вырванную с лицевой части черепа кожу фотолюбителя, Джон делает по направлению к нему шаг. Бутчер тут же сплёвывает на пол: —Не-не-не, только не с этой пакостью, — он морщится, кивнув в сторону его ладоней, — Фу! Плюнь каку. Ощерившись, Хоумлендер впивается в него взбешенным взглядом - прямо как Террор, когда ему говоришь не трахать его ногу, умиляется Билли. Точь-в-точь, Супер даже пялится на него с похожей обидой в глубине зрачков... Но оторванное лицо бросает. Кожа шмякается наземь с мокрым звуком, и асфальт под ней быстро пропитывается влагой. Влага постепенно доползает и до двери бара - а лежащий аккуратной кучкой труп поблескивает сгустками крови, в свете вечерних фонарей переливаясь всеми оттенками алого. Если бы Бутчер был Диккенсом или ещё каким бумагомарателем, он бы сказал, что это даже эстетично. Ну, относительно. Плетущийся позади Хоумлендер вдруг о чём-то вспоминает: —Я хочу молока, — грустный взгляд. Билли закатывает глаза: —Я тоже много чё хочу. Целую нервную систему, например. —Уильям... —Да купим тебе этой твоей дряни! По пути заедем и купим. Отъебись только, всеми святыми прошу. С довольной улыбкой Джон ускоряет рядом с ним шаг. Даже не протестуя, когда Бутчер сцапывает его ладонь и тащит за собой, как какую-нибудь капризную собачонку. Он не обижается. Не тогда, когда впервые за всё время знакомства его самолично ведут в персональную берлогу ночного кошмара всех Суперов... Может быть, даже с интересным продолжением. Что там Билли говорил насчёт желания поглядеть на дрочку?..