Не молитесь холстам

      Картина, висящая на стене, никогда её не напрягала. Она не была одним из её творений, хотя она и испытывала к ней некоторую симпатию. Как появилась картина в доме, она не помнит — вероятно, просто затесалась среди вещей при переезде или была одним из незначительных подарков от поклонников.       Однако Федра всё равно отвела ей немаловажное место — стену в своей спальне, напротив своей кровати. И в этом было что-то до больного личное — позволять чужому творению наблюдать за собой в самом беспомощном своём состоянии и не чувствовать от этого ни малейшей тревоги.       Когда Федра увидела картину в первый раз, она едва задержала взгляд на той, мгновенно причисляя её к тем вещам, что рано или поздно покинут её дом самым пренеприятнейшим образом — отправившись на помойку. Однако она, исключительно по доброте душевной, пыталась найти картине место в доме. Сперва она повесила её на кухне, самой непримечательной комнате в доме, куда заглядывает лишь немногочисленная прислуга, приезжающая раз в пару дней. И Федра была почти довольно этим решением, но факт наличия в доме этой картины её всё же напрягал: та больше не попадалась ей на глаза, но всё равно фантомно привлекала к себе внимание. Пару раз она даже ловила себя на желании отправиться на кухню, просто чтобы взглянуть на этот плод творчества неизвестного человека, но вовремя себя одёргивала.       Но, в конце концов, противиться этому притяжению у неё не оказалось сил, и картина благополучно перекочевала в гостиную. Те редкие гости, что посещали её, сразу же замечали это яркое пятно выделяющееся на фоне других приглушённых цветов, но молчали, списывая на эксцентризм творческого человека. А Федра не утруждала себя объяснениями, терпеливо наблюдая за чужими подозрительными взглядами.       И в этот раз в ней взыграла совершенно противоестественная ревность — ей казалось, что видеть эту картину может лишь она. Так та перекочевала к ней в спальню.       Мнимое спокойствие длилось лишь пару дней, затем пришла иррациональная злость на кусок холста. Федра стала всё внимательнее присматриваться к картине, и теперь ей казалось, что каждый штрих и мазок краски на ней были ошибками. С каждым взглядом недостатков полотна становилось всё больше и больше, но она всё равно не могла отвести взгляд, несмотря на нежелание смотреть на картину.       Сама картина не было особо примечательной: лишь нежно улыбающаяся девушка в розовых кустах. Картина яркая, но, на взгляд знающего человека, абсолютно пустая. В ней не было ни задумки, ни искры, лишь множество мазков, каким-то чудом объединившихся в единое произведение. Однако опытный взгляд Федры видел всё: и перекошенные глаза, и обилие красного на руках, где листья и цветы роз соприкасались с кожей, и милую улыбку, которая с одного ракурса напоминала звериный оскал.       Однако она не находила в себе сил возненавидеть холст, как бы она не хотела, и потому тот оказался заперт в её спальне.       И Федра забыла бы вскоре про него, отвлеклась на написание новых картин или постоянные выставки, если бы это уродливое явление не мерещилось ей в собственных творениях. То между листвой мелькнет пара глаз с мягкими от улыбки морщинами, то грубые ладони женщины-натурщицы превратятся в те изящные пальчики с полотна, то лёгкая улыбка начнёт кочевать по лицам её портретов там, где должны быть слёзы.       Федра скидывала всё на свою излишнюю зацикленность на той картине, но её поклонники видели, что что-то в её полотнах изменилось. И что-то мягкое в ней самой превратилось в нечто яркое и слишком острое, чтобы это нельзя было не заметить. Людям это не понравилось, а она вновь решила не утруждать себя объяснениями, только слухи о необычной картине, висевшей у неё дома, наталкивали поклонников на мысли о том, что она решила сменить мягкую пастель на острую яркость других цветов.       Федра злилась. Федра рвала волосы на себе. Федра рыдала, скрючившись в три погибели. Но холсты, на которых она тщетно пыталась написать себя «прежнюю», выходили сплошь похожими на другую картину. Ту, что наблюдала за её сном каждую ночь.       Заказов становилось всё меньше, а на выставках куда желаннее стали её старые работы. Федра отчётливо чувствовала, как земля под её ногами проваливается, засасывая её ноги — сантиметр за сантиметром.       Она боролась отчаянно. Заперлась в мастерской и без сна и отдыха пыталась вернуться к своей прошлой версии. Той, что была окружена чужим восхищением и не стеснялась своего таланта. Она скучала по ней.       Спальня теперь не открывалась вовсе — Федра боялась, что, вновь взглянув на ту картину, она вновь окажется отравлена этим тлетворным влиянием. Но навязчивое желание отворить запертую дверь, словно надоедливая муха, не давало ей покоя, а предательский разум раз за разом подкидывал ей воспоминания о полотне. О той милейшей улыбке, о тех кроваво-красных руках, о тех глазах, что смотрели одновременно снисходительно и моляще.       Федра злилась, но была бессильна. Все картины, вышедшие из-под её кисти, казались ей жалкими подделками проклятого оригинала.       И, в конце концов, дверь с противным скрипом отворилась вновь.       И, в конце концов, девушка с картины смотрела на неё с таким ласковым принятием.       И, в конце концов, она уже потеряла всё, почему бы просто не смириться?       Федра легла в постель и закрыла глаза.