Конец или начало?

Тишина, что воцарилась в комнате после того, как люди Дмитрия унесли тело Стивена, а Анна забрала на анализ шприц и остатки яблока, была густой, липкой, словно воздух перед новым ударом грома. Я стояла посреди комнаты, все еще прижимая руки к животу, и слушала. Слушала тяжелое, ровное дыхание Каина. Он не выпускал меня из рук с того момента, как вышибил окно. Стоял за моей спиной, его грудь была прижата к моим плечам, крылья, слегка дрожащие от невыплеснутой адреналиновой ярости, образовали вокруг нас непроницаемый темный кокон. Его ладони лежали поверх моих на животе, большие, теплые, чуть шершавые. В них была не только сила, но и едва уловимая дрожь. Дрожь не страха, а чего-то более глубокого, животного ужаса от того, что могло случиться, и ледяной ярости к тем, кто посмел. -Он сказал… «ребенок уникален» — прошептала я, разбивая тишину — Они знают. Не догадываются. Знают. Пальцы Каина слегка сжали мои. -Знают недостаточно. — его голос прозвучал у меня прямо над ухом — Иначе прислали бы не одного фанатика с детским наркозом. Прислали бы армию. Значит, для них ты гипотеза. Ценная, но не подтвержденная. Сегодняшний провал эту гипотезу для них подтвердил. От этой мысли стало еще холоднее. Мы перешли из категории «возможной цели» в разряд «приоритетного актива». Меня, нас, хотели заполучить. И теперь, после провала тихого похищения, в ход могло пойти что угодно. Дверь отворилась, пропуская Дмитрия. Он выглядел на десять лет старше. На его обычно безупречном мундире были пятна грязи и чего-то темного. Он бросил на нас короткий, жесткий взгляд, в котором бушевала буря: ярость на собственную небрежность, страх за меня и немое, неохотное признание тому, кто сейчас держал меня в своих крыльях. -Пятеро на внешнем периметре. Ликвидированы. Еще двое, ждавших сигнала, в розыске. Стивен… — он презрительно скривил губу — без сознания, но жив. Каин, твой удар точный. Будем вытягивать из него все, даже если придется разобрать по молекулам. -Он ничего не скажет. — без всякой интонации констатировал Каин — Его уже научили умирать молча. Но его голова - это карта. Его воспоминания, даже зашифрованные, покажут структуру, ячейки, возможно, локацию. Дмитрий кивнул, его взгляд снова уперся в меня. -Лэйн. Ты и ребенок. Все в порядке? Я смогла лишь кивнуть. Слова застряли в горле комом. -С этого момента.. — генерал перевел взгляд на Каина, и между ними пробежала невидимая искра понимания — вы неразлучны. Ты ее тень. Ее стена. Я выделю вам отдельный блок. Самый защищенный. Никто, никто из новичков не будет допущен даже на пушечный выстрел. Пищу будет проверять Анна лично. Воду тоже. Каин молча кивнул. Спорить не было смысла. Это было не требование, а констатация нового положения вещей. -Четыре месяца..— вдруг сказала я, и оба мужчины взглянули на меня — До родов. Четыре месяца сидеть в клетке и ждать, пока они придут снова. -Не в клетке — поправил Каин, и его крылья, наконец, опустились, но не сложились. Они оставались полураскрытыми, готовыми в любой миг сомкнуться — В крепости. И мы не будем ждать. В его глазах, все еще тлеющих алым, вспыхнул холодный, расчетливый огонь. Так и начались те четыре месяца. Первые недели были похожи на жизнь в аквариуме под пристальным взглядом со всех сторон. Нас перевезли в небольшой, но укрепленный бункер на территории лагеря. Окна узкие, бронированные. Дверь стальная, с кодовым замком, дубликаты которого были только у Каина, Дмитрия и Анны. Каин практически перестал летать на задания. Его мир сузился до этих стен, до моих шагов, до ритма маленького сердца, бившегося в унисон с моим. Но это не было заточением. Это стало странной, напряженной идиллией. Вдали от чужих глаз, в этом коконе из стали и тревоги, мы с Каином… жили. По-настоящему. Без необходимости притворяться, скрываться, оглядываться на Дмитрия. Мы читали, мы разговаривали обо всем. О его прошлом, о моих обрывках воспоминаний, о том, каким мы представляем нашего сына или дочь. Он рисовал углем на стенах: абстрактные узоры, крылья, звезды. Я продолжала работу с книгами, и теперь, когда не надо было тратить силы на осторожность, переводы пошли быстрее. Иногда мне казалось, что не я складываю буквы в слова, а кто-то внутри мягко подсказывает значения, направляет мысль. Малыш рос. Он откликался на голос Каина, затихал под его ладонью, а однажды, когда тот в яростве разбил кулаком каменную стену (узнав, что одна из ячеек Ордена была уничтожена не до конца), внутри меня будто протянулась невидимая нить утешения. Каин замер, уставившись на мой живот, и ярость в его глазах угасла, сменившись немым изумлением. -Он..успокаивает меня.. — прошептал он, и в его голосе было нечто сломанное и прекрасное одновременно. Анна стала нашим частым гостем. Ее обследования были дотошными, почти одержимыми. «Идеальные показатели, — бормотала она, глядя на распечатки УЗИ. — Слишком идеальные. Он… он будто сам выбирает, как развиваться». Угроза снаружи не исчезла. Иногда по ночам Каин вскакивал, его крылья вздымались, а глаза метали алые молнии в темноту. Он чувствовал чужое присутствие, попытки сканировать, найти слабое место. Но крепость держалась. Дмитрий снаружи вел свою войну, безжалостную и тихую. Сообщения о ликвидированных ячейках Ордена приходили регулярно, но мы оба знали, что это лишь щупальца. Голова где-то там, в темных водах разрушенного мира, и она не отпустит свою добычу. Четыре месяца. Сто двадцать дней балансирования на лезвии ножа. Сто двадцать дней страха, переплетенного с такой глубокой, болезненной близостью, что временами я забывала, где заканчиваюсь я и начинается он. Каин учился быть не только воином, но и отцом. Говорил с животом, читал ему вслух те самые британские романы, смеялся своим тихим, хрипловатым смехом, когда малыш отвечал бурным пинком. Последние недели живот был огромным, движения тяжелыми. Но в моих глазах горело холодное, ясное знание. Я закончила перевод. Ответ бил в самое сердце, как удар кинжала. Пророчество было однозначным: дитя «от союза духа и плоти» откроет врата. Не для тьмы. Для спасения. Оно станет живым ключом, который остановит Апокалипсис. Наш ребенок. Наше крошечное, теплое чудо под сердцем. Для мира надежда. Для Ордена всего лишь жертвенный ягненок, который должен был умереть, чтобы все остальное умерло следом. За день до того, как все началось, дождь почти прекратился. Небо не прояснилось, но бесконечный ливень сменился на тяжелое, влажное безмолвие. В лагере все затаили дыхание. Природа будто замирала в ожидании. Я сидела у окна, положив руки на живот, и чувствовала, как внутри меня разворачивается буря совсем иного рода. Не разрушения, а преображения. Сила ребенка пульсировала в такт моему сердцу, оно билось все чаще, горячо и громко. -Скоро..— прошептала я в тишину комнаты. Каин, стоявший за моей спиной, положил руки мне на плечи. Он не сказал «все будет хорошо». Мы оба знали, что будет то, чему суждено быть. Наш путь подходил к концу. И к началу. Первая, еще робкая схватка, похожая на сжатие гигантской теплой ладони, пробежала по моему животу глубокой ночью, ровно через четыре месяца и три дня после дня, когда Стивен протянул мне отравленное яблоко. Каин спал чутким, поверхностным сном. Его рука лежала на моем животе. Он почувствовал это раньше, чем я успела вскрикнуть. Его глаза распахнулись в темноте, загоревшись алым светом: не ярости, а чистого, животного страха. -Анна.. — хрипло сказал он, уже поднимаясь — Я сейчас. Следующие часы слились в один бесконечный вихрь боли, тщетных усилий и нарастающего ужаса. Анна работала быстро, профессионально, но ее лицо становилось все бледнее, взгляд все более уклончивым. Каин не отходил ни на шаг, держал меня за руку, вытирал мне лоб, шептал слова, смысла которых уже не понимал. -Что-то не так.. — сквозь зубы прошипела Анна, уже не скрывая паники — Она умирает.. Ребенок… пульс слабеет.. -Сделай что-нибудь! — рев Каина сотряс стены комнаты. Он был готов разорвать небеса и землю, но был бессилен перед этой тихой, методичной работой смерти. Я поймала его взгляд. Мои глаза, затуманенные болью, были невероятно спокойны, я из последних сил слабо сжала его руку, пытаясь передать ему мое спокойствие. -Нет.. — хрипел он, прижимая мою ладонь к своему лицу — Нет, ты останешься. Я не позволю. Я заберу твою боль, я… Я слабо улыбнулась и закрыла глаза. Еще один рывок. Крик Анны, полный отчаяния. И тишина. Глубокая, всепоглощающая тишина, в которой застыл слабый крик новорожденного, быстро перешедший в хриплый плач, а затем в ничто. Анна замерла, держа на руках маленькое, неподвижное тельце. Она подняла на Каина глаза, полные слез и немого ужаса, и отрицательно покачала головой. Мир Каина разломился. Он не закричал. Не разнес комнату в щепки. Он просто рухнул на колени у кровати, уткнувшись лицом в еще теплое плечо Лэйн. Его крылья, обычно гордые и сильные, бессильно упали на пол, как сломанные паруса. Все, что делало его существование осмысленным: ее смех, ее упрямство, ее прикосновения, ее будущее, которое он уже видел - было вырвано с корнем. Осталась только пустота. Боль была не эмоцией. Она была физической субстанцией, разрывающей его изнутри. Он чувствовал, как гаснет их связь, та самая, что вела его к ней сквозь туман, та, что трепетала в ребенке. Анна плакала, накрывая простыней Лэйн и ребенка. Дмитрий, прибежавший на шум, застыл в дверях, и его суровое лицо впервые за много лет выражало не гнев, а бессильное, всепоглощающее горе. Он смотрел на Каина, на этого могущественного, вечного ангела, сломленного смертью смертной, и в его глазах не было торжества. Только пустота. Каин поднял голову. Его глаза были сухими и пустыми. В них не было ни алого огня, ни синей глубины. Только бездна. -Выйдите. — сказал он тихо. Когда они ушли, он осторожно, как что-то невероятно хрупкое, обнял Лэйн, прижав к себе ее бездыханное тело и крошечный сверток рядом. Он расправил крылья, накрыв их собой, как когда-то делал, чтобы согреть. Но тепла не было. Только нарастающий, невыносимый холод.