Прерванная связь

Фобос привычно молчалив, но Элион ощущает какое-то новое напряжение, витающее в воздухе между ними, густое и тягучее, как смола. Ей хочется его разорвать, ляпнуть какую-нибудь нелепость, от которой Седрик обычно неловко замирал, а Фобос фыркал, скрывая улыбку, и спешно отворачивался. Неизменно отворачивался. Сперва ей казалось, что холодная отчужденность Фобоса так и останется неизменной постоянной между ними, слишком много времени прошло, чтобы они стали семьей по-настоящему. Но всего несколько недель в замке, и она по-настоящему поверила, что лед вот-вот треснет. Только вот на финальной примерке платья ее заставили снять разноцветные браслеты-фенечки, и вот уже старый шрам, уродливый и багровый, будто клеймо, змеится по внутренней стороне ее запястья. Она ненавидит его, избегает взглядов, всю жизнь прячет под рукавами или браслетами, как постыдную тайну. Но теперь поздно — холодный, оценивающий взгляд Фобоса уже скользнул по изуродованной коже. — А, да, — кивает Элион, стараясь вдохнуть в голос непринужденность, растягивая губы в подобие улыбки. Она поворачивает запястье, подставляя шрам почти вызывающе — жест стоит ей огромных усилий. Как будто и не она вовсе не проводила долгие часы на полу в ванной, уставившись на рубец со слезами ненависти, как будто не она подскакивала ночью к компьютеру, чтобы поискать в интернете хоть какой-нибудь способ избавиться от него. — Это… старая история. Обожглась. Когда была маленькой. — Как именно? — голос Фобоса сух, как осенние листья под ногами. Его взгляд задерживается на шраме ровно на полсекунды — не дольше, чем требуется, чтобы констатировать факт уродства, — и тут же он отводит его в сторону, к гобеленам на стене. Элион чувствует, как по ее спине пробегает холодок досады. Конечно, ему отвратительно, — мелькает у нее с горькой ясностью. Отвратительно смотреть на нее. — Я… не помню толком. Но мама… — Элион запинается, хмурая тень скользит по ее лицу. Губы сжимаются. — То есть… мне рассказывали. Говорили, что о металлический чайник. Я размахивала руками, задела… раскаленный бок. — Она делает маленький, бессмысленный жест руками, имитируя нелепый взмах. — Ну, ты знаешь, как это бывает. Фобос не отвечает ни словом, ни взглядом, кажется, только плотнее заворачивается в молчание. Когда он поворачивается к ждущей в стороне швее, его профиль резок и непроницаем, а голос низкий и бесстрастный, лишенный каких бы то ни было интонаций: — Перекроите. Добавьте рукава. Подлиннее.

****

Фобос прислоняется спиной к холодной древесине двери. Воздух выходит из его легких долгим, бесшумным выдохом, будто стравливается давление из лопнувшей трубы. Где-то глубоко внутри, под слоями ледяного контроля, сердце колотится дико, неистово, как пойманная за окном птица о стекло, и давно забытая, притупившаяся боль горькой волной подкатывает к горлу. Мысли тяжелые и тупые бьются в висках. Вот так все и было. Столько лет он выстраивал теории, копался в прошлом, искал изъян в себе, злой рок, предательство — причину, по которой от него отказались. А ответ… Ответ висит в воздухе этой комнаты, простой и нелепый, как разноцветные браслеты Элион, упавшие на холодный бетон. Вейра и Зейден. Решившие за них. Исправившие ошибку. Кривая, безрадостная ухмылка искажает его обычно неподвижное лицо. Ему почти смешно, что разгадка, этот мучительный секрет его жизни, оказалась такой… банальной. Лишенной величия трагедии или злого умысла. То, что он считал своим по праву крови, печатью души, предназначенной и отвергнутой… оказалось лишь случайностью. Случайностью, которую аккуратно устранили. Его пальцы, почти без его ведома, машинально тянутся к изуродованному запястью, находят сквозь тончайшую серебристую кожу перчатки знакомый жесткий рельеф шрама. Всегда скрытый. Всегда запертый под панцирем. Он вдавливает кончики пальцев в ткань. Просто ошибка. Слова падают в бездонный колодец внутри него, не вызывая даже эха. Они ничего не весят, ничего не меняют. Перчатка по-прежнему плотно, надежно обтягивает запястье. Как саркофаг.

****

Фобос наблюдает, как Элион радостно кружится вокруг Седрика, и каждый ее приглушенный смешок, каждый неосторожный жест — еще один гвоздь в крышку гроба его сомнений. Да, Элион нужен мальчик. Кто-то ее возраста. Кто-то, кто сводит ее на концерт какой-нибудь шумной, бессмысленной группы или в парк аттракционов, где крики восторга смешиваются с запахом сладкой ваты и газировки. Кто-то такой же чистый и невинный, как она сама. Не он. Никогда не он. Его мир пахнет старыми книгами, пылью забвения и холодом металла. — Седрик добыл мне батареек для плеера! — Элион подлетает к нему, ее голос звенит, как бьющееся стекло, слишком хрупкое для тяжелого воздуха вокруг Фобоса. — И сейчас я покажу тебе потрясающую штуку! Он смотрит на протянутый наушник, крошечный кусок белого пластика, как на капкан. С опаской, с внутренней брезгливостью ко всему земному, Фобос берет его. Вставляет в ухо, как она показывает. И тут же морщится — не от музыки, а от треска помех, рвущих тишину его внутреннего мира. Любить, любить — это глагол, любить — это действенное слово… — приглушенно, сквозь шипение, доносится голос. Девушка. Хрипловатый, надтреснутый, не поющий, а скорее выдыхающий слова сквозь тоску. — Ну как? — Элион заглядывает ему в лицо, ее глаза — два огромных озера надежды, в которых он вот-вот утонет. Упавшая в огонь слеза, бесстрашие в моём дыхании… — Хорошо, — сдается Фобос. Слово вырывается само, помимо воли. У него нет сил сейчас, в эту секунду, под грузом обретенного знания, придираться к заунывной мелодии или к тому, что девушка не поет, а скорее стонет, мяукает что-то о своей боли, в то время, когда у Фобоса и своей достаточно. Цветение чёрных цветов, бесстрашие в моём дыхании… — Девушка, что поет… — Элион наклоняется ближе, ее дыхание, теплое и влажное, касается мочки его уха, заставляя мурашки пробежать по коже. — Она не в группе. Ее просто позвали на сессию, чтобы записать вокал. Только для этой песни. И пока она пела… пока записывала этот трек… ее парень трагически погиб. Утонул в реке. Хотя, — ее голос снижается до шепота, — прекрасно плавал. Вода — самое правдивое зеркало моих глаз. Фобос невольно косится на ее запястье. Там, где рукав платья отъехал, обнажив знакомый, ненавистный, багровый рельеф шрама. Его метку. Ее метку. Она больше не стесняется шрама. Не прячет. Для нее это не клеймо отверженности, не знак того, что она оказалась ненужной. Просто шрам. Старая боль. Скрывала бы она его, если бы знала? — проносится мысль, острая и ядовитая. Если бы с самого начала была уверена, что ее выбросили, как сломанную вещь? — И он тоже был музыкантом, — продолжает Элион, ее голос дрожит от неподдельного восхищения. — Как раз записал свой первый альбом. Совершенно потрясный! У него было столько планов… Он должен был стать величайшим. Но просто не успел. Умер. В шаге от славы. — Она делает паузу, в ее глазах — немой вопрос. — Знаешь, как назывался его первый альбом? — Единственный альбом? — Фобос фыркает, и звук этот — сухой, равнодушный, лишенный всякого сочувствия. Трагедия какого-то горе-музыканта ему нисколько не близка. Его трагедия — здесь, рядом, с наушником в ухе и меткой на запястье. — Грейс, — выдыхает Элион. Слово повисает в воздухе, тяжелое и многозначное. — Иронично, да? Милость… Но просто послушай. Представь. Она уже знает. Что его больше нет. Цветение чёрных цветов, бесстрашие в моём дыхании. Вода — самое правдивое зеркало моих глаз. Его рука движется сама. Без приказа, без мысли. Поднимается, находит ее запястье. Пальцы — длинные, привыкшие к власти, к приказам, — осторожно, почти с благоговением, ложатся на выпуклость шрама. На их шрам. Элион слегка вздрагивает от неожиданного вторжения, ее взгляд скользит вниз, удивленный, вопросительный, но она не отдергивает руку. Фобос проводит подушечкой большого пальца по жесткому рельефу кожи, ощущая под ней жар их общей раны. И сердце его внезапно, сладко заходится, но не болью, а чем-то большим, щемящим, почти невыносимым. Это чувство приносит неожиданное облегчение, острое, как лезвие, — облегчение, о котором он, казалось, уже и не смел мечтать. Мысли, которые он гнал прочь, как назойливых мух, снова клубятся под ребрами, горячие и неотвязные. Он был нужен. От него не отказывались. — Ты знаешь, кто такие Истинные? — вопрос вырывается у него неожиданно, даже для него самого. Голос звучит глухо, как из-под земли. — Типа… — Элион приподнимает брови, ее пальцы все еще лежат на плеере, но взгляд уже полностью сосредоточен на нем. — Любовь с первого взгляда и все такое? — Нет, — Фобос качает головой, движение резкое, почти отчаянное. — Сложнее. Или проще. — Он пожимает плечами, жест бессилия, и аккуратно вынимает наушник, возвращая его ей. Тяжелый взгляд его цепляется за ее лицо. — Тот, кто предназначен. Судьбой. Навсегда. — Думаю… — Элион колеблется, ее губы складываются в неопределенную гримасу. — Это достаточно… Грустно? Если все решено заранее. Без выбора. — Точно, — его голос — глухое эхо ее слов. Он пытается выдавить слабую улыбку, и у него это даже получается. — Без выбора. — Я бы хотела… — говорит Элион серьезно, глядя куда-то поверх его плеча. — Я бы хотела сама решать, кого любить.

****

Сознание вырывается из сна, как из ледяной пучины. Фобос открывает глаза. Потолок плывет в сером предрассветном сумраке. Он смотрит в него невидящим взглядом, пока сердце не начинает колотиться где-то в горле — глухо, бешено, сметая все мысли. Не паника. Первый удар — чистое животное потрясение. Потом приходит остальное. Одним резким, рефлекторным жестом — словно отмахиваясь от невидимой паутины кошмара — он зажигает все свечи в комнате. Яркий свет обрушивается, заставляя его зажмуриться. Но образ уже врезан в сетчатку: не сон. Реальность. Под боком Миранда ворочается, недовольно бормоча что-то сквозь сон. Ее тепло, обычно успокаивающее, сейчас кажется чужим, назойливым. И тогда его взгляд падает вниз. На запястье. На старый, уродливый шрам, который он ненавидел годами. Но сейчас… Сейчас под ним, сквозь огрубевшую кожу, пробивается нечто. Содрогание пробегает по коже, ледяное, а внутри — внезапный, мучительный жар. Мир теряет опору, резко наклоняясь в какую-то бездну. Холодный пот мгновенно проступает на лбу, на спине, скользкий и противный. Нет. Не сейчас. Не так. — Фобос, что за… Черт… — Голос Миранды, сонный и сиплый, режет тишину. Она приподнимается, глаза, еще мутные, устремляются туда, куда направлен его собственный бешеный взгляд. Зрачки ее резко сужаются. — Это же… Дыхание у нее перехватывает, она растерянно говорит что-то еще, но Фобосу плевать, он смотрит лишь на старый шрам, где из-под грубого рубца пробивается, выползает, извиваясь, тонкая, хрупкая линия, которая светится чистым, холодным, переливающимся серебром. В груди проносится дикий, сладкий удар, тут же раздавленный глыбой ужаса. Это ничего не меняет. — Иди к Элион, — его голос — хриплый шепот, но в нем сталь приказа. У него нет времени. Нет выбора. — Но… — Миранда трет глаза, пытаясь стряхнуть остатки сна, понять, чего от нее хочет Фобос. — Сейчас же, — обрывает Фобос. В голосе его слышится сокрушительная тяжесть от решения, которое уже принято где-то в глубинах его души, даже если он еще сам не осознал его до конца.

****

Коридор залит неестественно ярким светом — желтым, назойливым, как лихорадочный бред. У дубовой двери в комнату Элион теснится кучка слуг. Их перешептывания — тревожный шорох крыс за плинтусом. Они ненавидят его, он понял это уже давно, его это не задевает. Фобос подходит, его шаги глухи на толстом ковре. Взгляд скользит по испуганным лицам, не задерживаясь. — Что случилось? — Голос звучит ровно, почти бесстрастно. Он обращается к Миранде, стоящей чуть в стороне. Будто и не она вовсе выскользнула по его приказу из его покоев полчаса назад. — Мой принц… — Миранда тяжело выдыхает, в ее глазах — немой укор и пугающая растерянность. Она видела Элион первой. Теперь она знает, но ей точно хватит рассудительности молчать об этом. Фобос на это надеется. — Она ничего не хотела слышать… — Миранда поджимает губы и с явным сопротивлением поправляет себя: — Принцессе стало дурно. Обычное волнение перед коронацией. Она хотела видеть только вас. Фобос не отвечает. Его взгляд — холодный, как клинок голубого льда — скользит по слугам. Не слово, не жест. Просто взгляд. Шепотки затихают, фигуры в ливреях бесшумно растворяются в полутьме боковых проходов. Тишина повисает густая, звенящая. Он входит. Воздух в комнате жаркий, душный, но Элион сидит на краю кровати, съежившись будто от холода. Ее лицо — заплаканная маска отчаяния. Красные, опухшие глаза, размазанная по щекам влага — Фобос точно знает, что это не следствие дурного сна. — Я просто… — голос ее — тонкий, дрожащий обрывок звука, и уже свежие слезы катятся по мокрым щекам. — Я не знаю. Проснулась… а мой шрам… — Она сжимается еще больше, руки прижимаются к груди. Он терпеливо ждет, когда она продолжит. Его собственное запястье под перчаткой горит — тупой, раздирающей болью от свежего ожога. Память о раскаленном металле, о его собственной, отчаянной попытке сжечь проклятый знак, порвать связь силой, пока не стало слишком поздно. С видимым, почти физическим усилием Элион медленно отнимает руку от груди. Пальцы дрожат. Она протягивает ему свое запястье, где поверх старого, мертвенно-белого рубца, пылает новый, багровый. Кожа вокруг воспаленная, вздувшаяся пузырями — уже не разобрать ветви серебристого дерева, только грязно-красный ожог, язва. След его паники, его жестокости. — Что со мной? — Она поднимает на него глаза, полные бесконечного страха и немого вопроса, который бьет сильнее любого обвинения. — Что? Слова, острые, как осколки стекла, встают комом в горле, обжигая. Он глотает их, как глотает стыд, как нелепую боль в своем запястье, откликающуюся на ее страдание. — Больно? — Его собственный голос звучит тише, чем шелест перчатки о ткань брюк. Он слегка наклоняет голову, изучая глубокую рану. Он знает ответ. Его собственная плоть под кожей кричит от боли. Вместо слов она вдруг рвется к нему. Порывисто, отчаянно. Утыкается горячим, мокрым от слез лбом в жесткую ткань на его плече. Ее тело содрогается мелкой дрожью. Запах ее волос, слез, страха — все это обрушивается на него. — Уже нет, — врет она, и ее шепот едва различим, тонкие пальцы впиваются в его рукав. — Хорошо, что ты здесь. Фобос замирает. На мгновение весь его железный каркас, вся ярость, все планы — дрожат. Его рука, будто сама по себе, медленно поднимается, и ладонь ложится на ее затылок, на растрепанные, шелковистые волосы. Пальцы осторожно, почти с нежностью, которую он сам в себе ненавидит, приглаживают серебристые пряди. Проносится холодная и ясная мысль: так будет лучше Под тонкой кожей его перчатки боль в ответ на близость, на прикосновение вспыхивает с новой силой. Резкое, обжигающее напоминание о связи, которую он, кажется, так и не смог убить до конца. Он резко отстраняется, почти отталкивает ее, разрывает мимолетный, опасный контакт. Воздух снова врывается в легкие, холодный и отрезвляющий. Уже завтра, — отчеканивается в мозгу. Все закончится завтра. Когда Элион отдаст ему то, что по праву рождения должно было быть его, он вернет свою силу, и эта проклятая связь — тонкая серебристая линия — порвется окончательно. И он забудет запах слез, эту дрожь в тонких пальцах, кристальную чистоту ее глаз. Забудет ее. И тогда у него будет все. Ему никто ничего не дал в этой жизни, он все всегда брал сам. И завтра он наденет на Элион корону.