Весна

      Он вошёл в Вайтран вместе с весной, нежно держа её под руку словно невесту. Легкий запах сирени, цветущей сразу за городскими воротами, озарил шумную улицу лучом розового света унося за собой любимую подругу. Вдали кто-то засмеялся, видимо успел, подхватил её с ловкостью заядлого рыбака. Атис нахмурился, вздохнул, теперь ему наконец-то стало ясно, почему возница с таким рвением подгонял свою мохнатую подопечную — он, как и многие другие селяне спешил на праздник.       Город рокотал горной рекой — Атис вошёл в него содрогнувшись, но не от холода, а от людского жара и кислого запаха пота, поверх которого пробивался резкий аромат полевых цветов.       — Венки, венки, букеты! Амулеты и бусики, тонкие жемчужные ниточки!                    Визгливые голоса торгашей в глазах толпы были подобны пению соловья — то тут то там людская масса вдруг замирала, столпившись вокруг нелюдя. Атис пронырнул за спиной кхаджита — старый кот с трудом опустил перед собой обитый тканью щит, на котором, как на цветущем поле медленно покачивались многочисленные золоченые украшения. Перемигивания зеленых и красных камней заворожили сорочье бабье племя и оно, позабыв о расовой неприязни, охотно потянулось к эйльсверскому гостю.       — Красный как сердце, зелёный как кошкин глаз!       Что-то мягкое и нежное коснулось руки, будто бы сбежавшая спутница напомнила о себе. Атис инстинктивно сжал кулак и вдруг ощутил в руке шершавую тонкую ножку ромашки — тяжелая голова цветка слегка поникла, словно бы тоскуя, сознавая, в чьей власти оно оказалось. Одной Азуре ведомо, почему рука Атиса вдруг окаменела, но он не сумел выпустить цветок и тот, сотрясаясь в рыданиях закачался в такт тяжелым шагам.       Равнинный район остался позади — острым плечом разрезая стройный ряд зевак Атис поднялся вверх по лестнице и едва успел увернуться от ало-белой бури — то был хоровод, состоящий сплошь из младых девиц. Кружась яркой лентой, они обвивали телами старое засохшее древо, в честь праздника украшенное множеством лент. Где-то глубоко в кроне копошились дети, охотно принимающие талисманы на счастье — каждый старался переплюнуть товарища и повесить его как можно выше, на радость богам.       Танцующих окружал не менее плотный, но достаточно разнородный круг — множество мужчин, старых и малых внимательно рассматривали красавиц, то и дело протягивая руки, пытаясь схватить ту самую. Смеясь, она клонилась назад и тут же выскальзывала, подхваченная парой дружеских рук, после чего лента ускоряла свой бег.       Девичий хоровод мало интересовал Атиса; поднявшись по каменным ступеням он развернулся лицом к толпе и замер, уколотый мыслью — Йоррваскр пуст, Соратники наверняка потерялись где-то в гуще пира. Громкое улюлюканье снизу вторило его невесёлым размышлениям. Сплюнув себе под ноги мер все же продолжил подниматься наверх, стремясь как можно скорее стряхнуть с себя липкое прикосновение ликующего города.       Йоррваскр представлял собой уродливую деревянную пасть, распахнутую в сторону ветряного района. Приоткрытая дверь, почти щербина в стройном ряду клыков дышала легкой земляной сыростью — голосов не было слышно, только едва различимый шорох метлы, скребущий по полу крысиными лапами.       Атис прижался к косяку спиной и тяжело вздохнул — досада смяла его виски словно вырванную страницу из дневника. Меньше всего на свете он хотел сидеть у двери как бродячий пёс. Но и сейчас он стоял у порога будто животное, медленно принюхиваясь к шлейфу, текущему наружу — поверх земли — кожа, дерево, смола, сено и едва-едва уловимо — сирень. Добрый знак.       Внутри что-то загудело, затих скребок метлы. Воспрянув духом, мер потянул дверь на себя, тем самым на долю секунды сравняв меж собой два мира — внешний и внутренний. Сладко скрипнув, пасть закрылась, деревянное чудовище удовлетворенно вздохнуло на два голоса.       Срезанная ветвь сирени качнулась в приветственном взмахе — и то было единственным добрым жестом. Голоса затихли, отчего погруженная в утренний полумрак зала ещё больше стала напоминать древнее языческое захоронение. Оружие, щиты и головы животных на стенах — красноречивая летопись о смертях и подвигах. На уровне пола раскинулась уже потухшая жаровня, в чёрно-серых углях скалились белые куриные кости, а над ними, нависал длинный, изогнутый дугой стол. Кресло, обращенное к центру и ко входу пустовало, но с левого края Атис разглядел трёх белых медведей и мелкую шавку — старых нордских воинов, за спинами коих прятался тщедушный мужичонка с впалыми глазами.       — Тебе нечего здесь искать, торгаш — хрустящий стариковский бас разрезал помещение вспышкой. Глаза воинов окатили Атиса ледяной водой и тут же опустились к друг другу, лишь подпевала продолжал пристально смотреть — Мы ничего не покупаем, не продаём, не хотим ни вина, ни венков.       Атис усмехнулся — засохшее дерево не умеет радоваться весне, а потому молит своих богов о тишине и снеге.       — Здравствуйте, храбрые мужи Вайтрана, — не обращая внимания на холодный приём, мер шагнул по ступеням вниз. Взметнувшаяся к капюшону рука взмахнула ромашкой, будто бы взывая к перемирию. Это было ошибкой: шакал тут же метнулся к уху своего льва — загорелого норда в богатых одеждах — Я пришёл сюда не за этим.       — Свататься — озвучил во всеуслышанье тайком переданную мысль «богач». Отчего-то это предположение доставило ему необычайное удовольствие, скрестив руки на округлом животе, выдающего заядлого любителя браги, норд удовлетворенно откинулся на спинку стула, а его прежде равнодушный взгляд вцепился в лицо Атиса словно оса — Женишок пришёл за рукой самой строптивой невесты Вайтрана.       Это был подлый удар ниже пояса. Атис оторопел и замер, но что хуже всего — окаменела его рука, в которой изнывал проклятый цветок, ставший всему виной. Он оказался в щекотливом положении, точно кровопийца, запертый около рассветного окна.       — Ольфина? — норд, сидевший ближе всего к выходу резко подскочил и обернулся к Атису. Краснота, подаренная медовухой медленно сходила на нет, растворяясь подобно крови в снегу — также медленно менялось и выражение лица старого воина, гримаса веселости перетекала в ошеломление, а после стремилась к отупляющей ярости. — Ты… он пришёл за Ольфиной?       — Тише, тише, старый дурак, Ольфина своенравна, но не капризна. Если бы ты не венчал её женихов калёным железом, она бы уже давно стала чьей-то невестой.       Разгоряченный своей убедительной речью «богач» промокнул лоб расшитым рукавом, после чего милостиво позволил наполнить свою кружку до краёв.       — И точно не к Эйле, — пользуясь возможностью вставить свою часть, тихо, но горделиво произнёс слуга, однако его слова не произвели на воинов никакого впечатления.       Узловатая старческая рука едва заметно взмахнула — самый старый из воинов, хранящий мрачный обет молчания, жестом подозвал Атиса поближе. Меру было невдомек, что нес за собой этот зов, но он подошёл на расстояние вытянутого клинка к «кузнецу»: так он обозвал свирепого в своей ревности отца.       — Я говорю про младшую, Йорлунд, — с изяществом ядовитого паука «богач» расставлял свои сети — брага напитала каждое его слово кислотой. — И на Эйлу и на Ольфину найдётся своя управа, а от этого дикого племени не пожнешь ты доброго семени, помяни моё слово. Брилл! Приведи девчонку сюда, я хочу уважить маленькую чертовку!       Слуга растворился в мгновение ока — Атис не видел лица Йорлунда, но его напряженная спина говорила о тоскливейшей злобе, которая подобно тошноте поднималась из глубин нордского чрева. В душе мера также поднималась глухая ярость — он не желал играть роль кузнечного меха.       — Я пришёл сюда не за невестой, а для того, чтобы увидеть славный орден Соратников и присоединиться к их числу — Атис чеканил каждое слово глядя в глаза старику, зная, что он единственный, кто по-настоящему слышит его. — Моё имя Атис, я пришёл из Выжженных пустошей…       — Дядя, что случилось? Что за шум?       «Невеста» — тощая, белокурая нордская девица остановилась на пороге, игнорируя топтавшегося сзади слугу, всё её тело, а в частности — капризный изгиб руки, привалившийся к дверному косяку, говорил о глубокой неудовлетворенности происходящим. Она пришла со стороны заднего двора, залитого утренним светом, и мечтала вернуться к нему же, подобно плоти, тянущейся к другой плоти.       Атис недолго прожил среди людей, а потому был мало искушен в их повадках, но эта загадка далась ему легко: строптивый нрав был обусловлен рядом внешних изъянов, самым ярким из которых был отпечаток медвежьей лапы на правой щеке. Рассеченный край губы застыл в вечной издевательской ухмылке, однако противоположный край был стянут в тугую нить — девица разглядывала скрытое для глаз мера лицо отца и вслед за ним начинала испытывать напряжение.       — Ньяда, милая моя, пока ты бежишь от милости Мары, она сама находит тебя, — ступая слишком мягко для тяжеловесного воина, дядя приблизился к племяннице и крепко стиснул её запястье, вынуждая шагнуть вперёд. — К тебе пришёл жених, принёс дары и цветы, сейчас будет просить руку у папеньки…       Тогда её тяжелый взгляд, подобный дробящему удару топора впервые пересек лицо Атиса. Это было измученное, очень недоброе сообщение, на которое мер ответил стоически твердым выражением лица. Ни радости, ни скорби, ни досады, ни облегчения.       «Богач» влачил за собой девчонку через залу подобно тому, как лошадь тащит труп врага — пьяное лицо обезображивала ликующая улыбка. Это была давняя и очень сладкая месть, он наслаждался ей как женщиной.       — Вигнар, успокойся!       — Видишь, ли, девочка, твой отец так утомился… Он сказал, что согласен даже на…       Закончить Вигнар не сумел, в его голову врезалась тяжелая, полная кислой браги кружка — брызги попали на «невесту» и на Атиса, а подбитый норд со стоном осел на пол. К нему одновременно бросились двое — Брилл и Йорлунд, задравший над головой тяжелый дубовый стул.       — Не смей издеваться надо мной и моей девочкой, старая ты крякливая дрянь! Убью!       Атис в последний момент дернул Ньяду за руку вынуждая пригнуться — брошенный стул пролетел по касательной и словно пьяный покатился вниз с лестницы.       Не раздумывая, неудачные «брачующиеся» отступили на улицу — та встретила их жарким дыханием приближающегося полудня. Танцы к тому времени прекратились и начались забавы — пестрое тело толпы то и дело взрывалось яркими движениями и вскрикиваниями, Ньяда отстранено взглянула на них и молча направилась на задний двор.       Дверь громыхнула. Атис сплюнул под ноги и последовал за невольной подругой в тень длинной конюшни.       Скучающие лошади встретили мера таким же заинтересованным молчанием — широкие мягкие ноздри раздувались как корабельные паруса, каждая из тварей тянула длинную голову наружу, пытаясь рассмотреть источник столь необычного запаха и только серый мул равнодушно продолжал вылизывать крупную глыбу окаменевшей соли.       Ньяда старалась не поворачиваться и не смотреть в сторону Атиса, полностью сосредоточившись на одной из лошадей. Однако дрожащие руки выдавали её настрой, который будто по воздуху передавался животному — кобыла переминалась с ноги на ногу, раскручивая хвостом-хлыстом.       — Я пришёл вступить в ряды Соратников, — будь Атис менее честолюбив он бы извинился. Он не был виноват, но нёс на своих плечах тяжелую ношу стыда, волей-неволей он присоединился к издевательствам над несчастной девчонкой, которая старательно пряталась от внешнего мира в хрупкой скорлупе конюшни — До меня дошли слухи, что ваш древний клан набирает новых членов.       Девушка ничего не ответила. Стоя к нему спиной, она расчищала лошадиное копыто с таким энтузиазмом, как будто бы это было самым увлекательным занятием на земле. Атис уселся на какой-то чурбан и привалился спиной к деревянному столбу. Скрестив руки на груди, он внимательно наблюдал за копошениями девчонки, но она, по-прежнему не обращала на мера никакого внимания. Даже когда мер отвернулся, то не почувствовал на себе даже беглого взгляда.       Успокоенные тишиной, лошади осмелели и начали «болтать» между собой с помощью фырканья и перестуков. Казалось, что они обсуждали происходящее, осуждающе мотая головой. Вермина потянула Атиса в свои объятия, и он на какое-то погрузился в тревожную полудрему, из которой его вскоре выдернул громкий звук шагов.       — Ньяда, а где… А, вот же.       Самый старый из воинов зашёл в конюшню и закрыл за собой дверь. Взгляд прозрачно серых глаз остановился сначала на девушке, а потом и на Атисе. Мер медленно поднялся с топчана и поправил пояс с ножнами и лишь после этого задумался о том, как бы норды прочли этот жест. Краем глаза он оглянул длинный ряд коридора и заметил заплаканный профиль Ньяды — крупная злая слеза скользнула по искалеченной щеке, разбившись о шрам на губе. В ту же секунду «невеста» отвернулась и начала бесцельно перебирать висящие на стене веревки.       Старик вздохнул, но ничего не сказал. Искривленная линия рта говорила о беспомощном сожалении, Атис разделил его легким кивком в сторону двери — ему хотелось закончить этот фарс как можно скорее.       Однако, словно против своей воли он замер на пороге, продолжая рассматривать белокурый затылок. По людским меркам Атис был стар — он прожил вдвое дольше, чем самый старый из Соратников, а потому обладал особым опытом, недоступным для человека. Имея возможность проследить человеческую жизнь от рождения до угасания, он научился предвосхищать развитие, подобно тому, как опытный травник видит цветок в зарождающемся ростке.       Тонкий острый шип был присущ не только сорняку, но и розе — Атис знал, что с течением времени её красота раскроется наиболее полно. Именно поэтому он вдруг замялся, когда пришло время повторить для Кодлака цель своего визита.       Многие годы он, как и другие засохшие пни сопротивлялся неумолимому движению сезонов: радовался наступающей зиме и печалился наступлению лета. Но здесь и сейчас, стоя на пороге прелой конюшни, Атис вдруг захотел, чтобы время в миг ускорило свой бег и превратило ребенка в деву. Тогда он бы вновь вернулся к Йорлунду с веткой сирени в руках — и упрямому кузнецу и всему городу пришлось бы расстаться со самой строптивой невестой.