Путь не виден

— Эдра! — воскликнул изумлённый Аэнфарра. — Это же драгоценности короны. Неужели мы их не вернули? Сконфуженный слуга поклонился. — Здесь были господа чиновники казны… — И что же? — Передали, что Его Величество изволил не беспокоить вас с этим. Передали, чтобы эти ценности хранились здесь с величайшей заботой, а вернуть их можно будет потом. «Наверняка Диониль решила меня не тревожить», — подумал Аэнфарра. В его кабинете, в шкафу со стеклянными дверцами, на деревянной подставке, нарочито грубо вырезанной в форме человеческой головы и плеч покоились женский венец и ожерелье. Их преподнесли в дар йеверке Шен Линлин, когда она вышла замуж за принца и стала этарской принцессой. Это был «ненаследуемый дар», драгоценности короны после смерти владелицы возвращались в казну. Латтара и Диониль решили даже не напоминать Аэнфарре об этом. Они видели, сколь велико было его горе и не хотели причинять ему боль. Венец и ожерелье изготовили далеко не из самых ценных материалов — серебро и радужные опалы, хоть и прекрасной игры. Ювелир, способный оценить тончайшую работу мастера по серебру, узнал бы драгоценности этарской короны, а в разобранном и переплавленном виде эти украшения почти ничего не стоили. Так что они хранились в обычном шкафу под обычным замком и почти десять лет к ним никто не прикасался. Аэнфарра сел за стол. Он решил разобраться наконец с делами, которые были настолько несрочными, что дожидались его много лет. Исполняя обязанности секретаря, старый Эдра предусмотрительно разложил бумаги по цветным папкам. Самой толстой оказалась чёрная — документы в ней были старше года. Аэнфарра поблагодарил слугу и отпустил. В Мерване он попросил бы приготовить кофе с молоком, но в Оли пока что не открыли ни единой кофейни. Он поискал глазами и кивнул сам себе — конечно, фляги с водой у дверей тоже не было. А жаль! Добрые обычаи не грех перенять. Он снова глянул на венец и ожерелье. Линлин любила эти украшения, говорила, что в них чувствует себя героиней сказки. А так-то она, как и сам Аэнфарра, не слишком ценила драгоценности и наряды. То, что осталось после неё, не следовало считать памятными вещами. Памятным был её охотничий лук, наверно, узорная уздечка, которую она привезла с собой из Йеверит… кое-какие старинные изделия из тех, что они вместе нашли в горах. Аэнфарра был настолько не в себе, когда уезжал отсюда, что даже не распорядился относительно платьев Линлин — а деликатные домашние слуги не стали напоминать. Повседневные платья нужно было раздать служанкам, с парадных срезать пряжки и камни и тоже раздать. Осталось ли что-нибудь от этих платьев или их съела моль за почти десять-то лет? Прежде эта мысль стала бы для Аэнфарры мучительной, но сейчас… сейчас всё это уже не казалось важным. Это всего лишь вещи. Он любил Линлин, и это были годы невероятного счастья, а потом — годы горя, но и те, и другие остались в прошлом. Бумажная работа заняла совсем немного времени, как обычно и бывает с несрочными делами. Аэнфарра слышал, как за стенами суетятся слуги, и тихий сдержанный шум вызывал у него улыбку. Поставив последнюю подпись, он вздохнул, потянулся и загасил свечу. До ужина ещё оставалось время, и он отправился в библиотеку. Здесь всё оставалось по-прежнему, точно так, как годы назад. Разве только свечи заменили на новые да вымели камин. Немудрено: слуг, работающих в домах учёных людей, прежде всего наставляют в том, что книги и записи господ нельзя трогать, как бы неряшливо они ни выглядели. Даже клочки, выброшенные в корзину для бумаг, вначале не меньше месяца хранят в особом месте в кладовой. Есть целая книга «О глупом усердии», в которой собраны рассказы о том, какие важные вещи были утрачены из-за чрезмерной аккуратности слуг: черновик поэмы, записка от возлюбленной с назначенным местом свидания, проект закона, прошение о помиловании… Аэнфарра подошёл к одному из глубоких кресел, обитых зелёным бархатом. Когда Линлин уже не могла сесть в седло, она полюбила читать и обсуждать прочитанное, и много вечеров они провели вдвоём здесь, под треск дров в камине. На низком столике между креслами лежала небрежно брошенная книга — последняя книга, которую читала Линлин. За много лет никто к ней не прикоснулся. Аэнфарра прислушался к своему сердцу и удивился: он ждал укола боли, но его не было. Воспоминания сделались светлыми и полными нежности. Было так славно сидеть здесь и разговаривать, изредка спорить, смеяться… Он опустился в кресло и взял книгу. «История о Лумирре и Амаль, опыт понимания» досточтимой сестры Дориль из Илгаты. «…Олингата говорит: чтобы разум и дух могли воспарять к небу, тело должно быть здоровым и чистым, сытым и подобающе одетым. Чтобы разум мог постигать Четверых, он должен быть развит упражнениями и привычен к труду. Чтобы дух мог обрести благородство и человеколюбие, понимание и желание добра, он должен видеть достойных предшественников и достойных друзей. Олингата говорит: великий долг и обязанность государя — позаботиться о том, чтобы подданные могли двигаться по пути совершенствования: не прозябать в нищете, не погрязать в невежестве, не страдать от войны. Следует государю удерживать себя от гордыни и помнить, что дух ему неподвластен. Однако в воле его и праве печься о теле и разуме его подданных. Представим, что господин говорит слуге „я велю тебе расти духовно“. Этот господин, очевидно, глуп или безумен. Однако в воле господина сделать так, чтобы слуга не голодал и не мёрз, достаточно отдыхал и мог при надобности обратиться к лекарю. И в воле господина сделать так, чтобы слуга имел время ходить в храм и читать книги. Образец господина выведен в известной повести „Лумирра и Амаль“, где хозяин, застав служанку за чтением, сам помогает ей подготовиться и сдать экзамен, и лишь после этого предлагает ей руку и сердце. Так излагается эта история в её наиболее древнем и простом варианте. Был чиновник Лумирра, достигший девятого разряда, на хорошем счету у начальства. Он был человек достойный, обладавший благородным честолюбием, и всё свободное время посвящал учению, надеясь вскоре сдать экзамен на восьмой разряд. Дом его содержался исправно, у него трудились прилежные слуги. Случилось, что домоправитель Лумирры нанял новую молодую служанку по имени Амаль. Спустя какое-то время Лумирра заметил, что эта молодая служанка, отправленная прибирать в библиотеке, надолго там задерживается. Тихо заглянув, Лумирра увидел, как Амаль отложила метлу и тряпку и читает книгу, взятую с полки. Он знал, что это за полка и что за книга: то была книга древней поэзии. Лумирра не потревожил девушку и оставил её с книгой. Позже он подозвал её и спросил, училась ли она. Он узнал, что Амаль училась и делала успехи, но вынуждена была покинуть учителя, потому что должна была работать и содержать старых родителей и двух маленьких братьев. Лумирра предложил ей продолжить учение и сдать экзамен. Со слезами на глазах Амаль отказалась. Родители её тяжело болели и не могли работать, братья ещё не вошли в возраст, она одна кормила всю семью. Чиновник успокоил её и сказал, что часы её учения он готов оплачивать так же, как часы работы, а платить учителю не придётся — он сам будет её учителем. Целый год Лумирра обучал Амаль, тратя на это по четыре часа в неделю, и сердце его прикипело к ней. Однако он воздерживался и не показывал ей этого. Он сопровождал её на экзамен как её наставник и укреплял её дух, как подобает учителю, преданному своему делу. Выслушав Амаль и разобрав её письменные работы, чиновники объявили, что госпожа Амаль сдала экзамен с отличием и несомненно подтвердила своё право на восемнадцатый разряд. Амаль стала чиновницей. С величайшим пылом она благодарила Лумирру и сожалела о грядущей разлуке. Теперь она должна была найти другую работу и получать чиновничье жалование. Тогда Лумирра предложил ей заключить брак, ибо он любил её. И Амаль тотчас же согласилась, поскольку и её сердце принадлежало этому доброму человеку. Позже королева Инирраль узнала об этой истории и пригласила счастливых супругов ко двору, где их осыпали дарами. Оба чиновника продолжали учение и работу и скончались, окружённые детьми и внуками, имея четвёртый разряд каждый. Это были одарённые люди и они принесли много пользы своим трудом. Что мы скажем о достоинствах этого чиновника Лумирры? Вне сомнений, он хороший человек. Из повести ясно, что любовная склонность в его сердце родилась лишь во время учения. Когда он выделил время и средства, чтобы девушка могла подготовиться к экзамену, он сделал это лишь по велению собственной благородной души. Хотя служанка пренебрегала своим долгом, чтобы читать стихи, и неблагородный хозяин наказал бы её за это. Но благородный человек поставил Четверых выше себя и волю Неба — выше собственной воли. Лумирра обладал мягкими манерами, не судил в спешке и разузнал о всех обстоятельствах, чтобы принять взвешенное и справедливое решение. Так проявились достоинства его разума. Достоинства же духа стоят выше и вот как они проявились: ничто не мешало ему жениться на служанке и иметь полную власть над слабой и бедной женой. Но он вначале подготовил её к экзамену и сопровождал её как добрый друг, поддерживая в её волнении, и только новоиспечённой чиновнице сделал предложение. Так проявилась одна из наиболее возвышенных черт, доступных человеку в его земной жизни — стремление к равенству всех людей в духе. Оно поистине исходит от Четверых, так как Четверо равны друг другу, несмотря на то, что одни из них старшие, другие — младшие, одни — мужчины, другие — женщины. И в заключение этой истории мы видим, как высокое благородство разума и духа было вознаграждено — вознаграждено простой и невинной радостью взаимной любви и счастливого брака. Так естественно возвышенный дух возвращается к плоти, чтобы обрести в ней опору и полноту, и силу продолжать путь». Послышались шаги — знакомые, быстрые. Из-за стеллажей библиотеки, откуда ни возьмись, выскочил Джайдар. Аэнфарра не заметил, как он вошёл. Может, он забрался сюда раньше? Но что он здесь делал столько времени, он же не знает иностранных языков? Аэнфарра прикинул, есть ли в библиотеке книги на мерванском, кроме Трикнижия Пророков. Вроде были… но представить себе Джайдара, замершего над книгой, он не мог. Хотя, конечно, он мог найти книгу с картинками! — Я хочу научиться читать по-этарски! — заявил Джайдар. — Научи меня. Эта книжка подойдёт? Он выставил перед собой, точно щит, огромный том. Аэнфарра присмотрелся к обложке и у него глаза полезли на лоб, а углы рта — в стороны. И как только Джайдар её выбрал? Картинок там нет. Разве что обложка самая тяжёлая и роскошная, с позолотой и коваными уголками — такой книгой убить можно. И в прямом, и в переносном смысле! Он расхохотался. — Что смешного? — удивился Джайдар. — Ты думаешь, я не смогу? — Нет, — выдавил Аэнфарра сквозь смех. — Просто… это последняя, самая последняя книга, по которой стоит учиться читать! Это «Размышления об учении Фарангаты» почтенного брата Ситтары, и ей-Четверо, то, что там написано, не понимаю даже я. Я прочитал из неё страниц семь, что ли, и совершенно отчаялся. Джайдар заулыбался. — Понятно. А какую лучше взять? Наверно, разницы нет, ты должен для начала просто показать мне буквы. Сойдёт любая. Он плюхнулся в кресло напротив Аэнфарры, раскрыл огромный том «Размышлений» и положил его на столик. Перелистнул несколько страниц, нахмурился, проворчал: — Буквы такие маленькие… а вот здесь — большие. Что здесь написано, Анвар? Аэнфарра глянул на страницу. — О, это древняя натурфилософия, в которой никто толком не разбирается, — сказал он. — Каждый знак языка имеет собственное значение. «Аэ» — сакральный свет, «ма» — сакральная сила или движение, «ве» — сакральная твёрдость или опора, «ла» — сакральное знание. Из этих знаков часто собираются имена. Так, например, «фар» означает «несущий, приносящий», но только несущий что-то хорошее. «Мир» — «воспринимающий», но только что-то хорошее. «Тар» — «источающий, излучающий» что-то хорошее. «Дор» — «обладающий» чем-то хорошим… Он поднялся из кресла, потянулся и размял спину. — «Ил» — означает справедливость, «ни» — тонкость и изящество, «ли» — воду, — продолжал он по памяти. — «Таму» — нечто сокрытое, но только хорошее. Как грибы в лесу. Аэнфарра посмотрел на Джайдара, который замер с остекленевшими от натуги глазами, и рассмеялся. — Забудь, забудь эту ерунду, — он наклонился и чмокнул Джайдара в нос. — Такие игры — для монахов в монастырях, а не для обычных людей. — Но ты всё это знаешь… — Я — чиновник второго разряда. Такие, как я, должны знать очень много. Иногда полную чепуху. Джайдар тяжело вздохнул и переложил книгу на колени. — Значит, мне придётся выучить всё. — Зачем? — Аэнфарра искренне удивился. — Неужели ты правда хочешь всё это знать? Мне кажется, это тебе неинтересно. — Анвар, но я хочу быть с тобой! Я… мне… — Джайдар замялся и выпалил: — Я хочу понять, как получилось, что ты — это ты. — Вряд ли натурфилософия в этом поможет. Джайдар замолчал и молчал несколько мгновений, внимательно глядя на Аэнфарру, а потом сказал ровнее и тише: — Твоё имя на этарском языке означает «светящийся», и его значение совпадает со значением твоего имени на мерванском, потому что «Анвар» — это тоже «светящийся». Аэнфарра открыл рот. Такого от Младшего Принца он не ждал. — Я умею запоминать слова, Анвар, — услышал он. — Я… а, да чтоб его… Анвар, я не глупый! — Ох. Аэнфарра отобрал у Джайдара «Размышления», решительно закрыл их и сунул на полку. Потом поднял Джайдара из кресла и прижал к себе. Тот послушно обнял Аэнфарру за шею. Заглянул в глаза. — Я никогда не считал тебя глупым, — сказал Аэнфарра. — Плохим человеком — считал, но не дураком. Джайдар потупился и положил голову ему на плечо. Аэнфарра погладил его по спине. — Я научу тебя читать, — пообещал он. — И дам прочитать интересные книги. Ты ведь выучил наизусть столько Песен потому, что они тебе нравились, а не по какой-то другой причине, верно? Вот и читают люди тоже поэтому. По крайней мере, в Этаре. Так что, когда мы вернёмся из Олингаты, ты будешь уметь читать по-этарски не хуже, чем старый чиновник. Джайдар сперва поперхнулся, потом понял шутку и засмеялся. — Ты не старый, — сказал он. — Я… Ты очень хороший, Анвар. Очень хороший. Когда мы поедем в Олингату? — Как только позволит церемониал. Церемониал требовал, чтобы Аэнфарра присутствовал на большом трёхдневном празднестве в честь посланников, доставивших домой Золотую Картину. По сути это было празднество в его честь. Будь на то его воля, он бы охотно отменил его или хотя бы сократил, но Латтара и Диониль оставались непреклонными. «Люди хотят видеть тебя, Фар, — сказал Латтара. — Я понимаю твою нелюбовь к пышным чествованиям, но у чиновников есть обязанности». Что ж, от обязанностей Аэнфарра не уклонялся никогда. Он только позволил себе немного схитрить и уклониться от парадных танцев. Танцы эти были парными, и сейчас согласно лестнице иерархий парой Аэнфарры должна была стать принцесса Малль — а она ужасно стеснялась танцевать с дядей Фаром. Уж слишком велика была разница в росте, едва ли не в два раза! Малль считала, что в танце они выглядят глупо. Диониль пыталась переубедить их, предлагала Аэнфарре других спутниц, но он настаивал, что сопровождать его должна Малль, а Малль яростно отказывалась. Преодолеть двойное родственное упрямство королева не смогла. Малль танцевала с младшим братом, Дамаррой, а Аэнфарра мог занять почётное место среди зрителей. Ему оставалось только ускользнуть с этого места — торчать там выставленным напоказ, словно породистый конь или бык на рынке, у него не было никакого желания. Он не ждал от празднования ничего особенного. Но Золотая Картина наконец вернулась на место, пошатнувшееся мироздание выправилось, и вещи начали меняться. — Погляди-ка, — сказал Эрфан. — Наводит на мысли, не правда ли? Лу Дао огладил усы. — Хотелось бы выслушать твои мысли, почтенный судья. Перед ними, расстеленная на широком столе, лежала большая карта. Изготовленная в Мерване, она располагала Мерван в центре мира и изображала его во всех подробностях: провинции, столицы провинций, дороги и реки, важнейшие перевалы и даже мосты. Прочие страны были лишь очертаниями, порой неточными — граница между островными государствами Лавирией и Озетом уже добрых лет двадцать выглядела иначе. Что ж, по крайней мере Этара изображалась верно… Аэнфарра присмотрелся к фигуркам на карте. Это были фигурки для игры в «странствие», которую очень любила Малль. Скорей всего, их недавно купили на одном из этарских рынков — в других краях «странствие» не знали или не так ценили, и драгоценные фигурки тончайшей работы могли найти покупателя только в Оли или другом крупном городе. Фигурка мага в игре означала Горного Старца, но сейчас она стояла в точке, подписанной как Мерваннари и, несомненно, изображала Сиджиза. Вряд ли йеверы и мерванцы здесь играли в «странствие». Какой смысл крылся в расстановке фигурок? Пока Эрфан неторопливо подбирал слова, Аэнфарра изучил расклад. Нет, это точно не «странствие»: певцы, пахари и чиновники стояли в сторонке, потерянной и ненужной толпой. Воинов в игре было не так много, Эрфану их не хватило, часть воинов он заменил охотниками и даже монахами школы Таму… Аэнфарра осознал, что прочитал всё это не по фигуркам на карте, а прямо из мыслей мерванского судьи. Он остановил невольный порыв. В этом собрании он был среди друзей и ему казалось невежливым вторгаться в их разумы. Иногда читать мысли необходимо, чтобы избежать опасности или роковой ошибки — так он решил для себя. Но если можно просто спросить, то лучше спросить. — Это фигурки для «странствия», — начал он, — но здесь определённо не идёт игра. Почтенный Эрфан… Мерванец засмеялся. — Я даже не знаю, что это за игра, — ответил он дружелюбно. — Я искал фишки или флажки, чтобы отмечать важные события, и увидел в лавке эти прекрасные вещицы. Они выглядят как игрушки, но слишком дорогие и хрупкие, чтобы давать детям. По каким правилам с ними играют? — Почтенный Эрфан, — шутливо вклинился Лу Дао, — не отвлекайся. Я понимаю по крайней мере двух воинов в Наагране — это мятеж Сайрадры и беспорядки на границе с Тав. Вот этот… видимо, монах… видимо, ашфави-разбойники в Махье, да простит нас этот почтенный монах за такое применение его фигурки… — Ты прав, — ответил Эрфан. — Я решил перебрать почту и восстановить на карте все события последнего года. Люди Владыки знают своё дело. Сам Владыка обладает сверхъестественными способностями. Он всегда приходит вовремя и давит недовольство в самом зародыше, но… даже ему всего за год пришлось иметь дело с десятками случаев беспорядков и даже назревающих восстаний. Аэнфарра тяжело вздохнул. — Это последствия радикального изменения законов и уложений, — сказал он. — Ещё в Мидзуше нам говорили, что люди Мервана не стерпят такого вмешательства в свою жизнь. Как там? «Дом — это дом, и в своём доме каждый бедняк — великий шаан». — Не могу сказать, что сочувствую этим беднякам, — в голосе Эрфана звякнул металл. — Ты помнишь, с чего начался знаменитый мятеж Сайрадры? Аэнфарра покачал головой. Он был слишком занят собственными делами и собственной перепиской. О делах Сиджиза ему докладывал Эндорра, и их обоих новости из Академии Наук занимали куда больше, чем смутьяны, бунтующие где-то на другом краю страны. Он едва помнил имя Сайрадры и удивился, когда Эрфан назвал его знаменитым. — Какой-то лавочник избил свою жену, — объяснил Эрфан, — да так, что бедная обезножела. Остыв, муж позвал знахарку. В прежние времена у этого преступления не было бы вообще никаких последствий — хозяин дома в своём праве. Теперь… знахарка донесла судье, а судья решил выслужиться перед Владыкой. Лавочника схватили, но не знали, как осудить справедливо — ведь его жену-калеку ещё кто-то должен был кормить. Я бы выдал ему кнута. А наагранский судья додумался выставить его к позорному столбу. Сайрадра был худородный воин, в боях потерявший руку и глаз. Он не имел никакого касательства к этому делу, просто проходил мимо — и заявил, что человека позорят за то, что он пытался сохранить свою честь. Заявил, что весь Мерван стоит ныне у позорного столба, подобно этому лавочнику. Его услышали. С этого началось. В Наагране полыхнуло так, что усмирять город отправились сэлхи. Аэнфарра покусал губу. История была не только мрачная, но и со всех сторон некрасивая. — Что случилось с Сайрадрой? — Погиб в бою. И благодарение богам! Не позавидовал бы я судье, вынужденному слушать его дело. — Эрфан передёрнул плечами. — Что ж, эта гроза уже минула. И рассказать я хотел совсем о другом — о вещах более приятных. Аэнфарра поднял взгляд от карты с фигурками. — В самом деле? — Да! Взгляни ещё раз, — Эрфан широким жестом обвёл карту. — Возможно, я слишком вольно использовал разные фигурки и закономерность не заметна сразу… — Я вижу закономерность, почтенный Эрфан. Ты потратил все вооружённые фигурки на те провинции, где не выставлялась Золотая Картина. — Именно! — горячо подтвердил судья. — Мы ждали волнений на нашем пути. Мы ждали недовольства, может быть, даже кровопролития. С нами отправились воины племени Лу, чтобы защитить нас. Но пришлось ли им хоть раз обнажить оружие? Нет! Они весь год скучали в охране! Лу Дао засмеялся. — Одиннадцать племён не знают страха, — сказал он. — Но Одиннадцать племён также имеют ум! Скучать в охране и развлекаться охотой — куда лучше, чем проливать кровь дураков. — Признаюсь, — сказал Эрфан, — в начале пути я… не так верил в силу Картины. Я ждал возмущений, и они были, по крайней мере в Эхоне. Но нигде на нашем пути мы не встретили ничего даже отдалённо подобного мятежу Сайрадры. А ведь изменения законов и уложений были точно такими же. Теперь я верю и готов свидетельствовать, что Золотая Картина — величайшая реликвия, когда-либо создававшаяся человеческими руками. Там, где люди могут её увидеть, в самом деле улучшаются нравы. И ясно, отчего нравы в Этаре столь мягкие — ведь Картина по воле богов хранится именно здесь. — А я уважаю твою веру, почтенный, — сказал Лу Дао, — но не стал бы списывать всё на одну только Картину. — На что же ещё? Лу Дао скрестил руки на груди. Между его бровей залегла складка. — Владыка Сиджиз мудр, но нравом крут. Созерцание Картины его отнюдь не смягчило, — полуулыбка Дао исчезла. — Будь он осторожней и милостивей — так же, как наш уважаемый Аэнфарра — возможно, и сэлхам Ламирэй довелось бы реже отправляться в карательные походы. Аэнфарра поморщился. — Дао… — Вспомни ту же Эхону, — сказал йевер твёрдо. — Ты имел все шансы получить там настоящий мятеж, если бы действовал так же, как Сиджиз. Ты мог приказать мне подавить беспорядки — и я бы подчинился. Выглядело всё это достаточно скверно. Ты мог отдать зачинщиков под суд и требовать сурового наказания. И ты был бы прав… Но что ты сделал, Аэнфарра? Ты увещевал их! Ты их усовестил! — Возможно, я поступил глупо. Лу Дао и Эрфан переглянулись и рассмеялись. — Гун Мин прав, — Лу Дао провёл по лицу ладонью. — Только Четверым ведомо, каким способом ты добьёшься результата на этот раз. Среди живущих один Сиджиз способен предсказать твои действия, и то не все. Но… это к добру, Аэнфарра. Всё к добру. Внутреннее убранство этарских королевских дворцов тоже выглядело необычно, несходно с мерванским. Отличалось оно и от кичливой роскоши купеческих домов. Роскошь потомственной чиновной аристократии на первый взгляд могла показаться монашески-скудной. Здесь было много гладких одноцветных поверхностей: белёные стены, тёмное полированное дерево пола. Не сразу открывалось, не бросалось в глаза, что все предметы, выделяющиеся на этом скромном фоне — великолепные произведения искусства. Узорчатый ковёр, словно небрежно брошенный поверх досок из чёрного дуба; причудливая шпалера в нише; резная решётка на окне; подсвечник, чернильница, стойка для перьев… всё неяркое, приглушённых цветов, лишённое горделивого блеска, всё — тончайшей работы. Каждой такой вещицей можно было долго любоваться, размышляя или давая себе отдохнуть от трудов. Аэнфарра ловил себя на том, что и сам отвык от кажущейся бедности Этары. В последний раз привычное ему убранство он видел в Мерваннари, в посольском доме, а с тех пор минуло больше года. Во время странствия посланникам старались предоставить всё самое лучшее — расписной фарфор, золото и парчу. Но ценностям этим всё-таки не хватало утончённости. Даже покои слуг в этарских дворцах были такими, чтобы слуга мог не стыдиться, приветствуя господина у себя дома. А ещё слуги носили мягкие войлочные туфли, чтобы не тревожить своим топотом и беготнёй занятого работой чиновника… Но кофе в Оли пока ещё не возили и готовить здесь не умели! Ах, какая жалость, какое же упущение… Слуги каравана закупили немного зёрен в Авимму, но это оказался кисловатый северный сорт — совсем не тот божественный напиток, что подавали в древнем мерванском княжестве. Аэнфарре раз пять приходила мысль о том, что нужно наладить торговый путь и привезти в столицу лучший мерванский кофе — а потом он вспоминал, что не останется здесь. Он посетит Олингату, поклонится напоследок древним монастырям, увидит святыни, а потом отправится обратно — туда, где у него будет бесконечное количество кофе, но не будет всего остального. Первый советник, первый министр — он сможет выстроить себе дворец по своему вкусу, но заменят ли стены и своды душу его родины? Не стоило даже задумываться об этом, чтобы зря не растравлять рану. Он хотел поговорить с Латтарой касательно разделения его клятв. Захваченный подготовкой к празднованиям, брат-король не сразу понял, чем Аэнфарра так озабочен. — Разве Провозвестник может отдать приказ, который тебя смутит? — спросил он с искренним недоумением. «О, ещё как может», — подумал Аэнфарра мрачно, но в лице не изменился. Он не хотел напугать Латтару. Тот явно верил, что избранник одной из Четверых не способен желать дурного. — Последний Танец Младшей Сестры не знает границ государств, — сказал Аэнфарра осторожно. — Сиджиз остановился в Мерваннари, но это не значит, что его власть ограничивается Мерваном. Во множестве сопредельных княжеств Сиджиза признают верховным судьёй. Даже Одиннадцать племён… — Фар, мы тоже охотно признаем его верховным судьёй, — Латтара пожал плечами. — Это ведь чистая формальность, разве не так? Аэнфарра мысленно застонал. — Лат, это формальность до тех пор, пока он не даст приказ. И если он его даст — на чьей стороне я окажусь? Это меня крайне беспокоит. Латтара неожиданно улыбнулся. — А знаешь, — сказал он, — я ведь тоже состою в переписке с Академией Наук. — Святые Четверо! — Да, совсем немного, — король повёл рукой, будто чуть отмахнулся. — Я отправил тамошних учёных к нашим лучшим законоведам и к монахам Илгаты, но — ты спросишь, конечно, почему и зачем. — Почему и зачем? — Владыка Сиджиз признал этарские законы и обычаи лучшими из существующих, — было видно, какие невероятные усилия приложил Латтара, чтобы произнести это и не надуться от гордости. — А также Владыка Сиджиз считает, что нетрудно придумать законы ещё лучше… однако крайне тяжело и сложно проверить, будут ли эти превосходные законы работать в обществе, состоящем из живых людей. «Больше похоже, что так считает Ники», — мелькнуло в голове у Аэнфарры, но он продолжал слушать молча. — Владыка не будет распоряжаться об изменении наших законов, — сказал Латтара. — Более того, законы других стран и племён будут по возможности улучшены по этарскому образцу. Единственный приказ, который может отдать нам человек Младшей Сестры — чтобы мы соблюдали наши собственные законы и хранили наши собственные обычаи. Этот приказ я с величайшей радостью исполню, Фар. Аэнфарра вздохнул. Он знал человека Младшей Сестры лучше, чем хотел бы, и он отнюдь не разделял видения Латтары, но… Открывать брату глаза он не собирался. Это было лишнее, да и сам Сиджиз этого точно бы не одобрил. Что ж, пусть Латтара считает Провозвестника добрым магом. Если Ники и вправду готов взять этарские законоуложения как образец, положение дел становится проще. Возможно, Аэнфарре никогда не придётся разрываться между двумя клятвами. Смутное беспокойство преследовало его ещё несколько дней после этого разговора, но постепенно рассеялось и оно. В своей спальне, в ящике стола Аэнфарра нашёл сине-зелёную атласную ленту — длинную, целый моток. С виду это было что-то рукодельное. Кто её здесь оставил? Линлин не занималась женским шитьём. Она умела чинить сбрую, но для этого требовались совсем другие принадлежности. Сложно представить, чтобы служанка забыла такую вещь в ящике господского стола. Аэнфарра собирался позвать Ганель и отдать ленту ей, но вдруг нежданная мысль заставила его улыбнуться. В последнее время в его спальне творилось столько милых непристойностей. Он немало размышлял над тем, как придумать что-то особенное. Конечно, прежде всего он хотел смутить Джайдара и расширить ошейник, но он был мягок и аккуратен и игра доставляла удовольствие им обоим, даже если с ошейником они терпели неудачу… Как же случилось, что за целый год Аэнфарре ни разу не пришла в голову эта мысль? Что может быть проще? Ведь у него даже есть кое-какой опыт. Он слегка размотал ленту и примерился, оценил её ширину и плотность. «Ты собираешься положить Джайдара в супружескую постель?» — шепнул внутренний голос. «Это не супружеская постель, — ответил Аэнфарра. — Просто самая широкая постель в доме». «В этой спальне…» «Все сроки траура прошли, — напомнил он, словно беседовал с неким чуждым разумным существом, а не с самим собой. — И по Линлин. И по Тай Яо. Не следует держать траур дольше, чем велит церемониал. Это считается дурным тоном». Внутренний голос обескураженно замолчал. Кажется, мысль о дурном тоне стала для него неожиданной. Лента в руках Аэнфарры упруго расправилась: выдержала и натяжение, и скрутку. Превосходная вещь. Вполне подойдёт для маленькой игры. Для подобных целей обычно используют толстые хлопковые верёвки, но если не затягивать… Вязать можно и просто для красоты. Аэнфарра представил себе хризоколловый атлас на тёмной коже Джайдара и не утерпел — облизнулся. Толстая золотистая верёвка смотрелась бы, наверно, ещё красивей, но лента уже занимала его мысли. С ленты он хотел начать. Джайдар затрепетал, поняв, что с ним намерены сделать. Дыхание его сбилось, он приоткрыл рот — и тоже облизнул губы. Взгляд его стал влажным и сладким. Аэнфарра собирался было спросить, согласен ли он, не станет ли ему дурно из-за верёвок, даже таких игрушечных… но увидел выражение его лица и умолк, посмеиваясь. Повинуясь его словам, Джайдар послушно забрался на постель и сел, подогнув ноги. Член его под одеждой стоял как каменный. Немного подумав, Аэнфарра не стал его раздевать, только распахнул рубашку на его груди и спустил её на локти. Джайдару предстояло немного помучиться от возбуждения. Аэнфарра не хотел сразу выставлять его напоказ. Вдумчиво и аккуратно он сложил первую петлю и накинул её на шею Джайдара, предусмотрительно расположив ленточку под серебряным обручем ошейника. Оставалось совсем немного. Кольцо вот-вот можно будет снять… если им повезёт, кто знает? что, если они снимут его сегодня?.. Полюбовавшись, Аэнфарра заставил Джайдара свести руки за спиной и связал его запястья — особым узлом, который помогал удерживать руки на месте, но не врезался в плоть. Великолепные мышцы ашфави напряглись и чётко прорисовались под кожей. Смутно Аэнфарра пожалел, что не умеет рисовать и не может нарисовать это. Джайдар был невероятно красив. Это совершенство хотелось как-то запечатлеть. Юноша глубоко вздохнул и прихватил зубами губу. Они только начали, а у него уже закатывались глаза. — Анва-ар… — выдохнул он. — Только не очень долго, пожалуйста… мне будет больно… — Это игра про терпение, — сказал Аэнфарра. — Но я не заставлю тебя долго терпеть. Они играли когда-то с Линлин, всего несколько раз и очень давно… Аэнфарра плохо помнил схемы и не хотел запутаться в ленте, пытаясь изобразить что-то сложное. Достаточно самой простой вязки, где лента проходит над и под сосками. Аэнфарра положил первый виток и замер, любуясь. Поцеловал Джайдара в лоб и в губы — тот потянулся, приподнялся, чтобы ответить. — Тише, — шепнул Аэнфарра, — тише. Ты слишком красивый. Джайдар улыбнулся и вильнул бёдрами. Член его натягивал ткань штанов. Он тяжело дышал, грудь покрылась испариной, а чёрные, как спелые ягоды, соски затвердели. Аэнфарра почувствовал, что и сам не выдержит долго. Ещё виток. Он представил, как будет выглядеть это прекрасное тело, спелёнутое лентами, будто подарок. Восхищение и вожделение смешались, путая мысли. Он едва не упустил конец ленты, но всё же совладал с собой. Новый виток лёг под мощными грудными мышцами Джайдара. Хризоколловый атлас переливался драгоценным сиянием. Джайдар снова напрягся, чуть выгнулся, подставляясь для ласки. Странным образом сейчас в очертаниях его тела — сильного, широкоплечего, безукоризненно мужского — появилось что-то мягкое и женственное… Аэнфарре пришлось снова облизнуть пересохшие губы. Помедлив, он закрепил ленту, склонился и поцеловал Джайдару соски — правый, и левый, и опять правый. Джайдар тихо застонал. — Я хочу тебя, Анвар, — прошептал он. — Трахни меня. Не развязывая. — Это обязательно. — Раздень меня. Дай мне в рот. Не могу больше. Хочу… — Это игра в терпение, — напомнил Аэнфарра и сел рядом. Ладонь его нежно прошлась по плечам и груди, по рельефному животу и напряжённым ногам. Он не прикасался к члену, зная, что сейчас это будет Джайдару скорее больно, чем приятно. Джайдар всё равно заскулил и зажмурился. — И поскольку это игра в терпение для нас обоих… — Аэнфарра вложил палец Джайдару в рот, тот сладострастно облизал. Аэнфарра провёл влажным пальцем по груди и животу до пупка. — Мне только что пришла ещё одна хорошая мысль. О том, как расширить ошейник и наконец снять эту проклятущую штуку. — М-м? — Стоит попробовать, вдруг нам поможет… женское платье? Глаза Джайдара широко раскрылись. Он дёрнулся и воскликнул: — Нет! — Это «нет» или «нет»? — с улыбкой уточнил Аэнфарра. Ему казалось, что переодевания — самая безобидная игра, какая только может быть. Очевидно, Джайдар так не считал. Но чтобы расширить ошейник, нужно было заставлять Джайдара делать что-то постыдное. Что может быть стыдным и одновременно таким безобидным и безопасным? Аэнфарра уже вообразил, как станет наряжать Джайдара в бусы и ленты. Волосы, зачёсанные в узел со шпильками, так пойдут к его прекрасному лицу, а шнурованный корсаж… — Это «умоляю, пожалуйста, не надо, миленький Анварчик», — выкрикнул Джайдар навзрыд. Озадаченный Аэнфарра охнул. — Почему? — только спросил он. — Это красиво и совсем не страшно… Джайдар глубоко вдохнул и выдохнул. Он всё ещё послушно держал руки за спиной и не пытался сбросить атласные путы. Но охвативший его ужас был таким сильным, что даже его возбуждение стало заметно меньше. — Хосвер… — выдавил он. Аэнфарра готов был сказать «не продолжай», но не стал торопиться. Тёмный взгляд Джайдара бродил по комнате, он не смотрел на Аэнфарру. Губы его дрожали. Ошейник… оставалось совсем немного, совсем чуть-чуть. «Если он начнёт плакать, — решил Аэнфарра, — я остановлю это. Но пока он не плачет, пусть…» Неровное дыхание Джайдара стало хриплым, он часто моргал. Слёз не было. — Хосвер, — повторил он едва слышным шёпотом. — Сиджиз запретил ему меня калечить. Он говорил… сейчас нельзя, потому что Сиджиз ещё не подарил меня, но когда подарит, он меня… что… что… мне будет так больно, что я сам буду просить их отрезать… и… когда я избавлю тебя от всего лишнего, то женюсь на тебе и сделаю старшей женой… «Пресвятые Четверо!» — Аэнфарра подавился вдохом. Джайдар судорожно всхлипнул. — Так что… — сказал он по-прежнему шёпотом, чуть ровнее, — женское платье — это не для того, чтобы меня под ним облизывать. Это для того, чтобы… Он закрыл глаза и запрокинул голову. Из горла его вырвалось рыдание. По щеке медленно ползла прозрачная капля. Аэнфарра посмотрел оценивающе. И одним движением снял с Джайдара ошейник. — Всё! — торжествующе воскликнул он. — Джайдар, всё! Наконец-то! Он вскочил, держа ошейник в вытянутой руке, словно змею. — Это было сложно, — выдохнул он. — Куда теперь девать это бесовское поделие? Его нельзя просто выбросить. Он украшен, он серебряный, и впрямь похож на ожерелье. Кто-нибудь может его найти и надеть на себя или на кого-то ещё… А-а! Переплавить? А что, если магия сохранится? Нет, эту мерзость надо закопать, закопать поглубже… Нет, разбить, расплавить, остатки отдать в храм и пусть жрецы хранят их как зеницу ока, чтобы ни один человек к этому больше не прикасался… Ленточка лопнула сразу в нескольких местах, когда ашфави напряг мышцы. Плавным звериным движением Джайдар поднялся и соскользнул с постели. Неторопливо, будто лениво растёр запястья. Его дыхание оставалось тяжёлым и неровным, но теперь — иначе. Едва серебряный обруч покинул его шею, слёзы Джайдара мгновенно высохли. Он больше не выглядел добычей и жертвой. Теперь он выглядел как охотник. Он подошёл к Аэнфарре со спины. Приобнял сильной рукой. Поглядел на обруч, усыпанный каменной крошкой, хмуро и с отвращением, а потом отобрал его и швырнул на стол. — Анвар, оставь его. Потом решишь. Иди ко мне. Сейчас. Сейчас же, — потребовал он сквозь зубы. Он развернул Аэнфарру к себе. Его объятия ощущались мёртвой хваткой. Аэнфарра осознал вдруг: пусть Джайдар ниже ростом и весит меньше, но он — ашфави, которого едва ли не с младенчества готовили для войны. И он намного сильнее. Джайдар взялся за ворот его одежды, несколько мгновений простоял так, громко, запалённо дыша. Потом резким движением сорвал с Аэнфарры верхнюю рубашку вместе с нижней. Прижался лицом к его груди, стиснул в объятиях так, что затрещали рёбра. Отпустил, толкнул его к постели. Заставил сесть, потом — откинуться на спину, и оседлал Аэнфарру. Крепко сжал коленями его бока, приподнялся и опустился, двинул бёдрами, как будто пытаясь потереться и возбудить, но на лице Джайдара не было привычной улыбки. Он не заигрывал и не соблазнял. Немного покатавшись сверху, он склонился к Аэнфарре и укусил его за плечо — больно, по-настоящему. Потом грубо, жёстко и требовательно поцеловал в рот. Это совсем не было приятно. Растерянность Аэнфарры граничила с испугом. Куда подевался его ласковый и послушный Джайдар? Всего несколько минут назад он позволил связать себя и, кажется, даже получал от этого удовольствие… Все тёмные шёпоты, что много месяцев преследовали Аэнфарру, поднялись со дна его рассудка и завопили. Ты поверил ему? Ты поверил, что сын Оннодара отдаётся тебе с искренним желанием? Может, решил, что он благодарен тебе за твою доброту? Старый ты дурень! Он — ашфави. На его руках не только кровь невинных и беззащитных. Он сражался с йеверами в конных сшибках и повергал закованных в сталь огромных сэлх. Такой как он не может хотеть такого как ты! Магический обруч делал его милым и покладистым. Ты был ему нужен. Ты спас его от Хосвера, которого он всецело заслуживал и которого смертельно боялся. Но теперь они оба далеко — и Хосвер, и Сиджиз. И обруча, что Сиджиз оставил тебе, тоже больше нет. А что можешь ты? Да он придушит тебя голыми руками. И есть за что — вспомни, сколько ты его мучил, сколько раз унижал и заставлял плакать и умолять. Что он с тобой сделает? Похоже, вензель по-прежнему грызёт его и он хочет оттрахать тебя напоследок. А потом… ты с самого начала понимал, что Младший Принц сумеет разобраться с вензелем и без тебя. …да, это были очень глупые мысли — но в тот момент Аэнфарре так не казалось! Джайдар вёл себя странно. Его напор пугал и причинял боль. Он ничего не говорил и не улыбался. Аэнфарра едва ли всерьёз верил, что Джайдар убьёт его — такая мысль приходила ему когда-то, но с тех пор они прошли долгий путь и, казалось, относились друг к другу хорошо… И всё же сейчас Младший Принц снова выглядел как человек, способный на насилие и убийство. Желание Аэнфарры полностью пропало, и когда Джайдар сдёрнул с него штаны, это стало очевидным. Из груди принца вырвался разочарованный стон. — Тебе не нравится? Будто схлынули какие-то чары. У Аэнфарры мелькнула мысль, что это и в самом деле были чары — последний «подарочек» снятого ошейника. Эта вещь что-то сделала с Джайдаром напоследок, и только поэтому… Джайдар тяжело вздохнул. Улёгся на Аэнфарру сверху, вытянулся на нём, обнял его голову ладонями. Приподнялся и заглянул в глаза. — Прости, — сокрушённо сказал он. Аэнфарра перевёл дыхание. Ничего не случилось. Ничего страшного не случилось. Он попытался улыбнуться. — Я… немного растерялся, Джайдар. Тот улыбнулся так же неловко и криво. — Ты можешь сказать, если тебе что-то не нравится, — повторил он вслед за Аэнфаррой сказанное когда-то. — Нет-нет. Только… Это было неожиданно. Если ты хочешь что-то такое, лучше… предупреждать. Джайдар болезненно зажмурился и положил голову ему на плечо. Ткнулся лицом в шею. — Я догадывался… — пробормотал он с тоской. — Ты так не любишь. Ты любишь, чтобы я лежал. Ладно. Ладно. Я хотя бы попробовал. Всё будет как тебе нравится, Анвар. Я хочу, чтобы тебе всё нравилось. Я больше не буду так. Я буду лежать. Привычным движением Аэнфарра запустил пальцы в его волосы. Погладил Джайдара по спине. Джайдар скатился с него, прижался к его боку, закинул ногу ему на бедро. Кончики смуглых пальцев прошли по груди Аэнфарры, нежно щекоча. Аэнфарра прислушался к себе и сдержал вздох: после такого потрясения он не мог сразу вернуться к ласкам. Придётся Джайдару ещё потерпеть. Что ж, сам виноват! Он помял Джайдарову мускулистую ягодицу. Слегка шлёпнул. Джайдар выгнулся, втискивая напряжённый член в его бедро. Теперь не слишком приятно было ему — Аэнфарра знал, что вензель быстро делает возбуждение болезненным. Но Джайдар лежал смиренно и продолжал осторожно, ненастойчиво ластиться; это он тоже умел… Он поцеловал Аэнфарру за ухом. Тот сказал: — Что ж, по крайней мере от ошейника мы избавились. Не передать, как меня это радует. Он услышал довольный смешок Джайдара. — Это дико злило, — признался Младший Принц, — всё время помнить о том, что мерзость может наказать меня даже против твоей воли. Как будто с нами — всё время! — был третий. И он за мной следил. — Ты теперь свободен от меня, — продолжал Аэнфарра, словно это было нечто само собой разумеющееся, — и можешь найти себе кого-нибудь другого. — Что?.. О, какое резкое и гневное «что»! Аэнфарре стоило труда сдержать улыбку. Всё-таки избавление от ошейника действительно изменило Джайдара, заметно и в единый миг. Исчез ребёнок, всегда готовый расплакаться. Он теперь говорил иначе и даже использовал другие слова. Аэнфарре подумалось, что в слёзы превращались запретные для Джайдара чувства — злость, ярость, высокомерное неудовольствие родовитого аристократа. Как-то будет теперь? Кажется, ему предстоит заново познакомиться с человеком, который делит с ним ложе, и знакомство это не всегда будет приятным. — Я тебе совсем не подхожу, — сказал Аэнфарра рассудительно. — Это ведь очевидно. Нам нравятся разные вещи… — Ты сам говорил, что это не важно! — Ошейник привязывал тебя ко мне. Но если подумать — ведь тебе будет намного проще, легче и веселей с кем-то, похожим на тебя самого. С таким же удальцом. — Анвар, прекрати! Прекрати! — Джайдар стукнул его кулаком по плечу, не всерьёз, но чувствительно. — Не хочу об этом даже слышать! Аэнфарра улыбнулся наконец. — Ну вот, — заключил он, — как я и думал, без ошейника ты сразу стал похож на себя. Джайдар озадаченно замолчал. Но соображал он быстро и решительности ему было не занимать. Поразмыслив несколько мгновений, он сказал сердито: — Это такая месть, да?.. Ты дразнился? Анвар. Если тебе не нравится, я не буду «похож на себя». Я буду слушаться. Ни в чём тебе не перечить. Я хочу, чтобы тебе нравилось. — А я хочу, чтобы тебе было хорошо, — Аэнфарра потрепал его вьющуюся гриву. — Делай так, как тебе лучше и удобней, я буду смотреть и радоваться. — Я хочу быть с тобой, Анвар! Сколько раз мне ещё это повторить, чтобы ты понял?! — Разве ты не со мной? — Ты иногда пытаешься меня прогнать, а иногда не пытаешься, — проворчал Джайдар. — И я не вижу никакой закономерности. Меня это с ума сводит. «Четверо и Старшая!» — Аэнфарра зажмурился. Его самого всегда ужасно раздражала такая манера поведения, и он думал, что уж он-то никогда не станет так держаться с людьми. — Ладно, — признал он. — Ты меня поймал. Аэнфарра перекатился на постели. Джайдар оказался под ним и немедленно обнял его руками и ногами. На лицо его вернулась улыбка. — Всё? — сказал он радостно. — Помирились? — Помирились? О-о… — Аэнфарра рассмеялся. — И впрямь. Кажется, это была наша первая ссора. — Последняя! — Не думаю. Ты слишком горячий. Но мне это нравится. — Он поцеловал Джайдара в губы и с удовольствием принял ответный жаркий поцелуй. — А вот теперь, пожалуй… давай мириться. Так и вышло, что на торжественное празднование на главной площади Оли они отправились вместе. Это было редкостное зрелище: все высшие лица, лучшие люди Этары выходили на площадь, словно актёры — чтобы развлечь не только самих себя, но и зрителей. Король и королева предводительствовали танцующими парами. Невероятно древний и почтенный церемониал освящали века. Он восходил к самым первым годам существования Этары. В ту пору праздником отмечали каждый сбор урожая. Постепенно большие торжества становились реже. Сейчас ими сопровождалось объявление имени наследного принца или принцессы — и великие радости, подобные избавлению от чумы или возвращению Золотой Картины. Аэнфарра не любил наряжаться, но он уже и так отказался от участия в танцах и даже собирался сбежать с почётного места. Явиться ещё и в повседневном наряде было попросту неучтиво. Обрадованные слуги приготовили для него роскошное платье и украшения. Что ж, зато он снова увидел Младшего Принца Мервана разодетым как павлин. В первый момент это зрелище поразило Аэнфарру так, что он лишился дара речи. Дворцовые слуги без труда подобрали для Джайдара одежду по мерке — и по его вкусу: яркую, разноцветную и затканную золотом. Он даже воткнул в волосы павлинье перо! И где только сумели достать такое? Павлины в Этаре не водились, наверняка пришлось перерыть все рынки в поисках… Впрочем, Аэнфарра не возражал. О, нет. Пожалуй, на бледном и светловолосом этарце такой пышный наряд граничил бы с безвкусицей, но темнокожих мерванцев яркая одежда только красила. — Тебе не нравится? — весело сказал Джайдар. — Тебе больше нравилось, когда я выглядел как чучело? Аэнфарра фыркнул. Сделал напоказ задумчивое лицо. Потом поймал Джайдара за талию и притянул к себе. — Скромный и послушный Джайдар очень соблазнителен. Но нарядный и нахальный Джайдар тоже очень соблазнителен! Не могу выбрать, решай сам. Можешь так и одеваться всё время, если хочешь. Джайдар рассмеялся и поцеловал его. Аэнфарре подумалось: не узнает ли Младшего Принца случайно Малль? Нет, Малль плохо видит и будет занята сложным танцем, а они скроются среди праздничной толпы. Принцесса не разглядит своего несостоявшегося мужа, а больше причин для беспокойства нет. …Город плясал и пел. Они отправились в путь пешком, без сопровождения, почти инкогнито — просто чиновник высокого разряда, один из многих, и его юный друг, йевер-полукровка. Добрались почти без приключений. Дорога пролегала по набережной Фарали. Здесь бродили лоточники, собираясь в маленькие передвижные ярмарки, а ещё играли музыканты и кувыркались акробаты. Увидев девушек-акробаток, которые танцевали на канате в коротких платьях, Джайдар испуганно отвёл взгляд. Аэнфарра взял его за руку и потянул за собой — поскорее миновать опасное место. Одеты красавицы были вызывающе даже на взгляд этарца. Потом наткнулись на таверну, откуда выбегали и прыгали прямо в реку подвыпившие весёлые молодцы. Джайдар посмеялся над ними и его отпустило. Аэнфарру назвали по имени только у входа на площадь — начальник охраны знал его в лицо. Стражники ударили кулаками в блестящие нагрудники и пропустили высоких гостей. Аэнфарру ждали на почётных местах под балдахином с королевским гербом. Он предпочёл сбежать от такой чести и подняться на самый верх временного деревянного амфитеатра. Постройка опоясывала площадь и на ней собирались люди. Заняли уже больше половины мест. Разумеется, все зрители на этих скамьях были чиновниками высоких разрядов. Аэнфарра полагал, что места на верхних этажах и крышах окрестных домов тоже выкуплены не последними богачами. Западная сторона амфитеатра выделялась пестротой чужеземных одежд: там сидели йеверы, знаменитые купцы из Озета и лавирийские послы. Вскоре зазвучали переливы лютен и арф, загремели барабаны. С пением гимнов по площади проходили жрецы и рассыпали мельчайший, белоснежный речной песок. Они рисовали на камнях благие узоры, которые чуть позже разметают ногами и полами одежд высокородные танцовщики. Аэнфарра оглядел украшения площади и скамей. Он помнил, что Диониль и Маэмель слегка повздорили, обсуждая эти украшения, и всё в их споре вывернулось наоборот, точно в какой-то притче. Церемониал праздничных танцев был очень стар, он уходил в прошлое на тысячелетия. Традиционные украшения оставались, как ни крути, языческими — это были натянутые на рамы гигантские полотна с изображениями небывалых зверей и деревьев. В Оли наконец вернулась Золотая Картина, так не стоило ли отказаться от языческих украшений, какими бы старинными и почтенными они ни были? Королева Диониль считала, что церемониал нужно изменить. Верховная жрица Маэмель стояла на том, что церемониал сам по себе священен, а диковинные охранные звери, отгоняющие зло — не то же самое, что запретные тёмные верования. Аэнфарре было интересно, к чему же в итоге пришли государственные дамы. Маэмель победила: древние расписные полотна подняли над площадью, как штандарты, и бахрома на них покачивалась под ветром. Джайдар с любопытством оглядывался по сторонам. Кажется, он уже спокойней смотрел на разукрашенных женщин. Впрочем, пышные их парадные платья были многослойными и очень скромными по сути; здесь хвалились драгоценными тканями, а не обнажённой кожей. К тому же мало кто явился без сопровождающих мужчин. Смутить мерванца могли разве что непокрытые волосы. На скамьях рядом ниже заняла места семья чиновников, выглядевшая чуть странновато. Глава семьи, третьего или четвёртого разряда, был совсем дряхлым, едва ходил и, похоже, плохо видел и слышал. Его пожилая спутница (десятый разряд) могла оказаться ему и дочерью, и женой, а мальчик-подросток (восемнадцатый разряд) годился ей и в поздние сыновья, и в ранние внуки. Они уселись и дама немедля начала поучать и одёргивать парнишку. Юный чиновник выказывал немалую выдержку и вёл себя на редкость достойно. Жрецы покинули площадь, закончив узор. Запели трубы — раз, и другой, и третий. Латтара и Диониль вышли, держась за руки. За ними следовали Инниль и Манфарра, следом в тенях угадывалась третья пара, Дамарра и Малль. Считалось дурным тоном мешать музыкантам, и чиновники безмолвно, с едва слышным шорохом одежд встали, приветствуя королевскую чету. Йеверы на своих местах тоже не стали шуметь, но разом вскинули сцепленные руки — «покров юрты», подтверждение дружбы и союза. Начался королевский танец. Тётушка-чиновница непрестанно что-то нашёптывала парнишке на ухо. Получалось довольно громко, часть слов различал даже Аэнфарра. — А кто идут четвёртыми? — спросил тётушку глава семьи. Он тоже старался понизить голос, но, верно, был глуховат. — Чиновники третьего разряда. — Я вижу, что третьего! Кто это? — Даннара, министр покоя и безопасности. Рауналь, министриса торговли и процветания. — Я помню её, — сказал старик. Обширную его лысину окружал белый пух. — Но она была только чиновницей Торговой палаты. — Выдающиеся люди быстро растут в чинах. Аэнфарра сощурился. Почти весь королевский совет показался на площади. Не танцевала, как он знал, министриса здоровья и благополучия — она была монахиней, её по обету отправила в столицу богоравная Аэнталь, глава школы Сан. А министриса обряда и церемониала очень хотела танцевать, но в шестьдесят пять ноги её были уже не столь резвы, и ей пришлось отказаться от этой чести… Смуглая до черноты полуйеверка, Рауналь из-за худобы и изящества казалась моложе своих лет. Пары развернулись и поклонились друг другу, направились обратно — теперь руку темнокожей министрисы держал сам король. — А вон тот… — начал глава семьи, — кто ведёт нашу милую принцессу Малль? — Шенверра, министр искусства и ремесла. — Попомните моё слово, — проскрипел древний старец, — вот в ком возродилось величие государыни нашей Манфарраль Праведницы. Инниль красавица и очень добрая девушка, но истинной правительницей будет наша Малль. Аэнфарра слегка поперхнулся. Сказать по правде, он и сам так считал, но нельзя же было во всеуслышание!.. — Ведь без слова упрёка, слезинки не пролив, поехала она в проклятый Мерван… — продолжал старец, но тут наконец родня зашикала на него и утихомирила. Аэнфарра вздохнул. Некоторое время он просто любовался танцами. Отсюда, сверху, кружащиеся пары напоминали драгоценные яркие цветы. Рисунок церемониального танца, его замысел становился виднее, и заметней было, как тают под ногами танцующих благие узоры из речного песка. Согласно поверьям, благодать их не исчезала, а невидимой поднималась в воздух и осеняла всех… Было забавно и немного странно видеть, сколько языческого ещё остаётся в Этаре, несмотря на века твёрдой веры в Четверых. Совсем недавно в Оли праздновали возвращение Золотой Картины, и вот — светское празднество проходит под взорами небывалых зверей. Со своего места Аэнфарра видел двухголовую лошадь с птичьими ногами, она паслась среди красных и синих деревьев. Дальше ветер трепал полотно и крылатая рыба на нём как будто хлопала крыльями, её семь длинных хвостов вились и путались. Олень со щупальцами осьминога убегал от стаи чешуйчатых волков, которые выдыхали пламя. Когда-то очень давно у каждого такого создания было имя, но имена духов забылись, остались только образы. Вновь запели трубы. Повторялся первый, самый медленный и церемонный танец. Латтара взял под руку Диониль, королевская чета выступала ведущей парой в торжественном шествии. За ними шёл наследный принц со своей супругой. Аэнфарра прикусил губу. …А десять лет назад второй парой шли они с Линлин. А двадцать лет назад первой парой шли мать и отец. — О, как летит ненасытимое время, — прошептал он стихотворную строчку, — как быстро пожирает всё, что дорого людям… И почувствовал, как горячая рука сжимает его пальцы. Джайдар ведь не мог понять стихотворения, поэт использовал слишком сложные слова. Или мог? Аэнфарра уже и сам не знал, сколько слов успел запомнить мерванец, с его-то памятью, привычной к огромным текстам Песен… Он чуть улыбнулся и встретил ответную ласковую улыбку. *** — В Олингату мы поедем вдвоём, — сказал Аэнфарра, — без сопровождающих. Во-первых, они просто не понадобятся. Дорога из Оли в Олингату — самая удобная и безопасная дорога на свете. Это паломническая дорога, по ней всё время ездят чиновники высоких разрядов и просто богатые люди. Там гостиницы через каждые несколько часов пути. А во-вторых… только представь, что начнётся, если прислуга разнесёт слухи. Прославленный Спаситель Отечества едет навестить Горного Старца, ещё более прославленного. Ох! — и Аэнфарра взялся за голову. — Великое событие, — понял смеющийся Джайдар. — Всем будет дозарезу нужно узнать, что да как. — Именно. Такое внимание нам с тобой совсем не нужно. Они покинули столицу свежим погожим утром. С реки струилась прохлада. Дубы шумели листвой. Аэнфарра сказал дворцовым слугам, что ещё побывает в Оли. Он пока не возвращался в Мерван, а ехал со своим новым другом в Олингату, навестить святыни. Но старая Ганель всё равно всплакнула, провожая его в долгий путь. Несколькими днями ранее из столицы умчался гонец с письмом, запечатанным королевской печатью. Письмо не скрывало особенных секретов; это был простой и обыденный приказ — подготовить олингатский королевский дворец к визиту чиновника второго разряда. Покойной королеве Манфарраль не нравилось, что огромный дворец часто пустует, в то время как многим благочестивым паломникам приходится ночевать под открытым небом. Поэтому часть зданий давным-давно отдали под странноприимный дом. В других зданиях жили бывшие дворцовые слуги, которые по старости своей уже не могли работать и пожелали на склоне лет прийти к Четверым. Если бы Аэнфарра приехал внезапно, это привело бы к большой неловкости, возможно, его даже не сумели бы достойно встретить. Королевская печать всего лишь позволяла сохранить визит в тайне. Аэнфарра ехал на своей неизменной кобыле Эль, навьючив скромные дорожные припасы на Красотку; он вовсе никогда не расставался с этими двумя дамами. Джайдар не собирался слезать с Вороного, но наведался на рынок и купил пегого рабочего мерина, неказистого, приземистого, но сильного и очень резвого. По крови тот был наполовину йеверской походной лошадью, а на вторую половину — только Четверо знают чем. Увидев, насколько быстро зверь перебирает своими короткими ножками, Аэнфарра удивился и засмеялся. Потом ему вспомнился скоростной обоз Оннодара и отступление из Мерваннари, поясница заныла от давно угасшей фантомной боли… да, уж верно Джайдар знал, как выбирать лошадей. Красотка долго не подпускала Вороного к себе, но сейчас уже заметно округлилась и несомненно была жеребой. Джайдар с нетерпением ждал рождения чистокровного жеребёнка. Кобыле Эль Вороной понравился сразу, но приплода от неё ждать не приходилось — она не жеребилась ни разу в жизни и была уже немолода. Как и предвидел Аэнфарра, дорога выдалась спокойной и была бы скучной, если бы не Джайдар и его неугомонное любопытство. Сначала тот расспрашивал об Олингате — как устроена вторая столица Этары и как вообще получилось, что у страны две столицы. Аэнфарра с удовольствием пересказывал ему легенды, которые изучал когда-то вместе с Линлин — и историю о Двенадцатом йеверском племени, племени Ван, которое отправилось в Великие горы искать путь Старшей Сестры, и многочисленные притчи о встречах с горными духами и беседах с ними, и повести о Горном Старце и чудесах, которые он творил — а ещё больше о чудесах, которые он отказывался творить ради развлечения простофиль. Потом — Аэнфарра даже не понял, как это вышло, — они заговорили о государственном устройстве Этары. Откуда-то Джайдар знал, что Сиджиз признал его наилучшим среди всех стран мира. Теперь принц желал вызнать, что привело Провозвестника к такому решению. «Зачем тебе всё это? — взывал ошеломлённый Аэнфарра. — Тебе же это не интересно!» Белые зубы Джайдара сверкали в улыбке: «Если я намерен быть с господином чиновником второго разряда, я ведь должен понимать, чем таким важным он занят. Правда?» Хочешь-не хочешь, а приходилось соглашаться. Радовало то, что болезненный страх надоесть Аэнфарре покинул Джайдара вместе с ошейником. Когда у измученного Аэнфарры впервые вырвалось: «Джайдар, помолчи немного!» — он сперва сам испугался. Он ждал очередного приступа дрожи и слёз. Их не случилось. Джайдар только проговорил: «О, прости», — и в самом деле замолчал. Аэнфарре вспомнились слова монаха брата Аттары, сказанные когда-то: «дух этого человека так же могуч, как его тело. Он исцелится сам, едва магия перестанет его ранить». С Джайдаром по-прежнему оставался вензель, но хотя бы от ошейника он освободился — и исцеление не заставило себя ждать. — Моя мать была правящей королевой, — сказал Аэнфарра, — а отец — королём-консортом. Так случается в Этаре, когда старшая дочь доказывает свои выдающиеся способности и её объявляют наследницей. — А почему её называют Праведницей? Она была, ну… особенно верующей? — И это тоже. Но прежде всего она сделала много добра людям. — Что она сделала? — Даже перечислять долго! А особенно любили её за то, что она распорядилась выплачивать долги монастырям за обучение простолюдинов. — О, это опять история про бесконечные экзамены? Аэнфарра засмеялся. Они сидели в гостинице и болтали, словно давние друзья. Дождь стучал по крыше. Вечерело. Трещали дрова в камине, у окна горела единственная свеча. Густые тени подрагивали на стенах. Комната считалась роскошной, под стать высокородному чиновнику, но ни в какое сравнение с дворцовыми покоями не шла, и оттого казалась особенно уютной. Спасаясь от холода, оба они завернулись в одеяла, связанные из толстой шерсти, и сидели в постели, откинувшись на высокое резное изголовье. — Вся Этара — это история про бесконечные экзамены. — Да я уже понял! — Как я говорил, — продолжал Аэнфарра, — большинство людей учится всего один или два года. Беднякам нужно, чтобы дети работали. Но совсем не учиться неприлично. Родителей будут считать никчёмными, они не смогут просватать хорошую невесту или жениха, и старостой деревни неуч не станет. Если ребёнок очень талантлив или очень усерден, учитель может послать прошение в Олингату. Тогда какой-нибудь храм или монастырь выкупит ученика у родителей. — В рабство? У вас же нет… — Нет, конечно, это не рабство, просто долг. Но пока моя мать не приняла закон о защите, положение такого ученика и впрямь было незавидным. В монастырях спрашивают намного строже, чем в обычных школах. Не всякий способен выучиться в монастыре. Если вдруг оказывалось, что ученик не может сдать экзамен, то родители должны были вернуть выкуп. А ведь это были бедняки, которые наверняка давным-давно его потратили. С жалованья чиновника долг несложно вернуть, но если чина нет и жалованья нет? Многие боялись этого и вообще не соглашались на выкуп. Настоятели монастырей тоже боялись оказаться в положении ростовщиков. Потом королева Манфарраль установила, что долг в этом случае будет выплачивать королевская казна. Выдающиеся люди должны учиться. Это самое важное для страны. — И король Этары принимает при своём дворе простолюдинов? — В Мерване у меня был старший советник Тамирра — сын пастуха и сам пастух. Он достиг третьего разряда, но ещё задолго до этого получил дворянство и сменил имя. — Сменил имя? Зачем? — Дворянские имена — те, что с двойными согласными и смежными гласными. Когда даруют дворянство, имена меняют. Так пастух Тамра превратился в Тамирру, господина советника. Аэнфарра помолчал. Жив ли ещё Тамирра? Он был совсем не стар, но горе и болезни изнурили его. И как-то поживает при дворе принцессы Малль его внучка? — А если сын чиновника не может сдать экзамен? — допытывался Джайдар. — Это большое горе для родителей. Но сдавать экзамен можно сколько угодно раз, были бы деньги оплатить труд экзаменаторов. Сложно представить, чтобы человек, который учился с самого детства, так никогда и не сдал на восемнадцатый разряд. — Аэнфарра помолчал, припоминая, и добавил: — Хотя случалось. Знаменитый монах брат Фаннара, прежний глава школы Таму, так и не смог сдать ни одного чиновничьего экзамена. — И ушёл в монастырь? А почему он не смог? — Экзаменуемый должен участвовать в диспуте и отстаивать свою точку зрения. Фаннара был не в силах спорить с людьми, язык ему отказывал. Но он стал прославленным бойцом и главой Тамугаты, потому что отстаивать свою точку зрения в бою — это был его дар от Четверых. — О! — Джайдару явно понравилась история, глаза его заблестели. — А я смогу увидеть, как сражаются монахи? В Олингате? — Джайдар, это не развлечение и не ярмарочное зрелище. Тот разочарованно вздохнул. На лице его выразилось понимание. Но Аэнфарра продолжил: — Иногда бывает и зрелище. Наставники отправляют послушников на состязания, чтобы проверить, чему они научились и насколько твёрдо они привержены своей «гате». Из мирян в состязаниях обычно участвуют йеверы-паломники. Это считается благим делом. Джайдар так и загорелся. Он весь подобрался, мышцы его напружинились, на лице заиграла азартная усмешка. — Значит, мне тоже можно? Аэнфарра засмеялся. — Ну, если ты умеешь драться без оружия… и сможешь вовремя остановиться, когда потребуют правила… Джайдар издал звук «пххх!» и закатил глаза. Из Олингаты видна гора, с вершины которой Старшая Сестра ступила на Небеса. Если смотреть с берегов озера Лазулен, то гора не выглядит такой уж огромной. Кажется, что она близко и добраться до неё можно за несколько дней. Она похожа на белый шатёр. Даже склоны Великой горы как будто достаточно пологи, чтобы человек и лошадь могли пройти по ним и подняться на самый пик. Это иллюзия. Гора очень далеко. До неё недели пути, и это смертельно опасный путь, полный отвесных обрывов, извилистых троп и коварных осыпей. Дорогу к подножию знают местные пастухи. Они могут проводить путника наверх, до уровня нижних облаков, но не дальше, хотя некоторые тропы ведут выше, и над облаками ещё есть пастбища. Как на любой горе, пастбища сменяются каменистыми склонами, потом — льдом и снегом. Многие пытались подняться на вершину Горы и увидеть с неё Небеса, но из тех, кто вернулся, ни один не осмелился лгать, что добрался до самой вершины. Только богиня, Старшая из Четверых могла пройти там. Куда пропало Двенадцатое племя, остаётся только гадать. Йеверы — народ правдивый. Они верят, что их родичи сумели подняться на небо, но готовы и сомневаться в этом, зная, насколько опасен путь. Возможно, люди племени Ван нашли скрытые долины и удобные пастбища по ту сторону скальных стен; возможно, они из степняков стали горцами; но если случилось так, почему же ни один не подал родным весточку? В то, что целое племя погибло, йеверы не верят. Всегда есть смельчаки, готовые рискнуть жизнью, но кхан племени должен думать о детях и стариках. Достойный человек понимает, когда нужно сдаться и повернуть назад. Судьба людей Ван испокон веков остаётся загадкой. …Аэнфарра уже рассказывал Джайдару про Двенадцатое племя. Но в запасе у него оставались ещё истории, которые попервости казались ему не слишком подходящими — истории о том, как Младший Принц Аэнфарра и йеверка Шен Линлин искали в горах дорогу Двенадцатого племени. Сейчас, когда Джайдар избавился от ошейника, его уже не так легко было смутить (сказать по правде, казалось, что его вообще невозможно смутить), так что Аэнфарра с лёгким сердцем рассказывал ему о своих юношеских путешествиях и приключениях. Как он и полагал, Джайдар пришёл в восторг, узнав, что Аэнфарра тоже был Младшим Принцем. Аэнфарра издалека различил белые лестницы Олингаты, не менее легендарные, чем белые стены Авимму. Город взбирался по склонам зелёных холмов, окружавших озеро Лазулен. Он делился на Нижнюю и Верхнюю Олингату. Нижний город раскинулся на берегах Лазулен и реки Ласули, впадавшей в озеро. Он ничем не отличался от любого другого большого города. В Верхней Олингате почти не было жилых домов — только храмы, школы и монастыри. По Олингате сложно было передвигаться на лошади — слишком часто дороги вели вниз и вверх и превращались в лестницы. Улочки были узкими, кое-где свесы крыш проходили прямо на уровне головы всадника и о них можно было ушибиться. Но Большую королевскую дорогу сделали достаточно пологой и широкой. По ней могла проехать даже повозка, запряжённая волами. Минуя мост через Ласули, Аэнфарра прислушался к городу. Олингата была… прежде всего странной. Двойственной. Миряне в Нижнем городе словно не чувствовали, как они близки ко всей той святости, которую источала Верхняя Олингата. Бело-золотое сияние, умиротворённое и безмятежное, окутывало вершины зелёных холмов подобно облаку. Если всматриваться в него, можно было различить в этой чистой лучащейся пелене отдельные яркие светочи — реликвии, священные и памятные места, людей… Но вместе с тем сосредоточенный взгляд переставал воспринимать мешанину пёстрых красок Нижней Олингаты. Они превращались просто в бурую почву, супесь и суглинок у подножия величественных храмовых гор. И всё-таки Верхний и Нижний город не противостояли друг другу. Это становилось понятным постепенно, словно Аэнфарра начинал слышать мелодию в отдалённом перезвоне струн. В действительности Олингата была единой, её части не существовали друг без друга и вечно возвращались друг к другу в круговороте времён. «Так естественно возвышенный дух возвращается к плоти, — вспомнил он строки сестры Дориль, — чтобы обрести в ней опору и полноту, и силу продолжать путь…» Они с Джайдаром уже какое-то время ехали по Нижнему городу. Видя задумчивость Аэнфарры, Джайдар умолк и не мешал ему размышлять. Аэнфарру отвлекал только неистребимый аромат благовоний — сандал и ладан, сладковатый запах улиц Олингаты. Этот запах мог быть тонким, мог быть душным, кое-где он смешивался с запахом навоза, но даже в хлевах всё равно несло сандалом и ладаном. Потом, внезапно, мелодичное пение труб наполнило белые улицы. Метафорическая музыка в ушах Аэнфарры сменилась реальной. Он очнулся, начал озираться и заметил хвост процессии. Тяжёлый паланкин развернулся и скрывался в проулке, видны были широкие спины носильщиков в узорчатых праздничных одеяниях. За ними бежала, хихикая, стайка подружек невесты, разряженных в пух и прах, в светских платьях, пышных юбках, бусах и лентах, — только головы острижены по-монастырски. — О-о! — воскликнул Аэнфарра. — Как чудесно! — Что это? — полюбопытствовал Джайдар. — Свадьба. Монах и монахиня возвращаются в мир. Джайдар вытаращился на Аэнфарру, потом недоумённо проводил взглядом нарядных монахинь. То ли он уже перестал вздрагивать от вида непокрытых женщин, то ли их одеяния были достаточно скромными на его вкус. — Разве это не должно быть, ну… запрещено? — удивился он. — Духовный совет Олингаты решил так: «Ни одно человеческое существо не пострадает от этого, а два человеческих существа станут счастливы. Почему это должно быть запрещено?» — Аэнфарра улыбнулся. — Но они же… принесли обеты, или как это называется. — Монастырь — не тюрьма. Монастырь выбирают те, для кого учение и служение кажутся важнее и интересней семьи, — Аэнфарра помолчал. — Но случается так — иногда через много лет, — что двое встречают друг друга и понимают, что хотят быть вместе. Тогда четыре месяца они должны провести в отшельничестве, ничего не зная друг о друге. Это срок испытания, когда можно передумать. — Эти двое уже выдержали испытание? — Выходит, что так. А ещё родители монахов обычно не могут приехать на свадьбу. Они живут далеко, или очень бедны, или вовсе уже скончались. Поэтому места родителей занимают настоятели монастырей. — Аэнфарра слегка подтолкнул вперёд свою кобылу; та к чему-то принюхивалась и совсем позабыла переступать копытами. — Настоятельница идёт как мать невесты, а настоятель — как отец жениха. Ну, а раз они — родители, то разве можно ударить в грязь лицом? Такие свадьбы всегда очень красивые и трогательные. Строитель олингатского дворца, чиновник первого разряда государь Аэнмирра редко использовал королевские привилегии, но уж здесь-то себе не отказал. Для королевской обители он выбрал наилучшее место. Дворец располагался точно между Нижней и Верхней Олингатой и отчасти разделял два города. Он соседствовал с монастырём Сан, женской семинарией и старинной часовней. Ярусная башенка часовни, украшенная резными фигурами птиц и драконов, возносилась высоко, её крыша на солнце сверкала золотом. Рядом с нею отворялись восточные ворота — путь за ними лежал к тем зданиям дворцового комплекса, которые Манфарраль Праведница приказала отдать под странноприимный дом. Аэнфарра и Джайдар проехали мимо них. Парадный фасад дворца был обращён к Верхней Олингате — к её монастырям и к невероятному, потрясающему воображение виду на Великую гору. Тамошние ворота, соответственно, были северными. — Мы оставим здесь лошадей и вещи, — сказал Аэнфарра, — а потом я хочу прогуляться. Улицы в Олингате узкие, много лестниц, удобнее гулять пешком. — Я с тобой! — Конечно, — Аэнфарра посмеивался. — Как раз зайдём на рынок и узнаем, когда начнутся состязания послушников Тамугаты. Джайдар просиял. Они уже поравнялись с северными воротами, слуги уже выбежали из привратницкой и похватали коней под уздцы, когда мимо пронесли в паланкине кого-то маленького, тёмного и сморщенного, как изюм. Человек сидел неподвижно, но вдруг обернулся к Аэнфарре, и на морщинистом личике блеснули йеверские глаза — переливчатые, молодые. Аэнфарра низко поклонился. «Приветствуем тебя, брат», — услышал он звонкий девичий голос, но этот голос звучал только для него. Что она сказала? Брат?.. Это слово мелькнуло, точно яркая бабочка, и легло на плечо Аэнфарры, словно касание лёгкой руки. Оно было странно естественным, как будто деталька вошла в пазы. Как будто иначе она не могла к нему обратиться. Почудилось, что закружилась голова от недостатка воздуха, и он глубоко вздохнул. Джайдар забыл поклониться и торопливо согнулся, когда паланкин уже исчез за поворотом. — Ну и лица у носильщиков, — пробормотал удивлённый Джайдар. — Его несут как реликвию какую-то. Кто это? — Это она, — ответил Аэнфарра. — Аэнталь богоравная, глава школы Сан. Великая целительница. Она за двадцать лет совсем не изменилась! Сколько же ей сейчас — девяносто пять? — Разве можно называть человека богоравным? — Хороший вопрос. В лицо её, конечно, так не называют. Но её силы необычайны. Говорят, она не может излечить только смерть. Аэнфарра прикрыл глаза. Давным-давно монахи Сан, ученики Аэнталь, дважды изгоняли болезнь из тела Линлин, но проходил год, и болезнь возвращалась. На третий раз искусство врачевателей оказалось бессильно. Они склонили головы и сказали, что никто не в силах исцелить от смерти. Сейчас эти воспоминания уже не причиняли Аэнфарре той боли, что терзала его годами, но печаль осталась. Печаль не лишала его способности мыслить, и он задумался о словах Сиджиза. Написал ли Владыка письмо Аэнталь, как собирался? Вряд ли; наверняка он ждёт Аэнфарру, чтобы обсудить с ним положение дел и вместе выбрать подобающие выражения и разумные доводы. И если так, следует ли Аэнфарре, как советнику, действовать самостоятельно — или он тоже должен выждать? Что означали слова Аэнталь при встрече? Она мгновенно поняла, что Аэнфарра обладает дополнительными чувствами, обратилась к нему мысленно и назвала «братом»… «Приветствуем», во множественном числе — была ли это простая формальность, или Горный Старец предвидел визит гостей и прозорливица Аэнталь знает об этом? Что Маншимарра всё предвидел, Аэнфарра совершенно не сомневался — силы Старца далеко превосходили любые силы под небом, и равным ему был один только Сиджиз. Джайдар с любопытством поглядывал на него, явно хотел что-то сказать, но не решался помешать его размышлениям. В конце концов он обратился к слугам по-этарски и возликовал, потому что его поняли и ему ответили. — Завтра! — воскликнул он радостно и взбудораженно, когда Аэнфарра обернулся к нему. — Анвар, состязания послушников Тамугаты будут завтра на рыночной площади. Говорят, приехали ещё йеверы племени Яо. Ты позволишь? Позволишь мне участвовать? — Как же я могу тебе запретить, — отвечал Аэнфарра со смехом. — Но до обители Маншимарры отсюда два дня пути. Если завтра ты намерен участвовать в состязаниях, значит, к Горному Старцу мы поедем днём позже. — Вот и прекрасно! — заявил Джайдар. Аэнфарра слегка удивился. Сейчас, когда до избавления от вензеля рукой подать, Младший Принц готов терпеть целый лишний день, лишь бы помериться силами с послушниками монастырей? Что ж, Аэнфарра сможет отдохнуть с дороги, написать пару писем и подумать над будущей беседой с Аэнталь, а вензель… вензель напоследок получит свою дань ещё раз. Эта обязанность их совсем не удручала. — Раз ты так хочешь, — сказал он Джайдару, — значит, так тому и быть.