Выбор

      Джон до последнего старался отгораживаться от собственного сознания. И речь шла даже не о страхе, пропитавшем грязную вторичную кровь; не об ответственности, что переламывала своим весом слабеющую вспышку.       Речь шла о Лололошке. Речь шла о слиянии. О той границе, где они, с недавних пор, стыковались между собой даже в разных телах.       Когда Джон увидел её в первый раз — запаниковал не на шутку. Всё же, чем не доказательство того, что порознь им из Архея не уйти? Однако, время шло, капля за каплей, а этот стык просто.... Был. Не рос с каждым слиянием, не захватывал его сознание. Просто блестел на периферии нежной лазурью, и даже иногда успокаивал. А если подойти ближе, можно было даже услышать сумбурные мысли-лески двойника. И его эмоции, но эти считывались понятнее. Переходить границу Джон не пытался: не хватало смелости, не было уверенности, что результат ему понравится. А потому в итоге обнёс это место забором, и подписал "глупая копия". Потом поменял на "красотка". Потом придумал что-то ещё. В общем, развлекался как мог.       Но сейчас эта граница ощущалась... Как гниль. Зараза, захватывающая разум. И это пугало. Потому что, даже если заражение не могло таким образом перекинуться на Джона, он всё равно его чувствовал. Чувствовал, потому что Лололошка не шептал в собственном сознании, он кричал и бился, разбивая разум.       К той части своего сознания Джон старался не подходить. Но, даже так, знал слишком хорошо, что мысли Лололошки — плавное переплетение нитей и лески, — распадались, разлагались, обращаясь в отвратительную жижу. Что на их месте прорастал яд, сцепляя разум оковами чужих решений. Успокаивающий лазурный обращался в до того тошный, яркий фиолетовый, что, закрывая глаза, Джон боялся, как бы его не вывернуло на ближайший куст. Сознание Лололошки было мерзким. От него летела на белый халат пыль — прах живых, обращённых в куклы. От него внутренняя сторона мысленного ограждения покрывалась чем-то липким, пускающим метастазы и разрастающимся корнями глубже и дальше. И, если бы сознание имело запах — от этой границы несло бы самыми мерзкими разлагающимися трупами.       Джон любил хорроры. Но, после Архея, он их возненавидит.       Джон любил сознание Лололошки, но после заражения...       В любом случае, это была его идея. И разбираться с этим — тоже ему. Но Джон никогда до этого не видел как видоизменяется разум заражённых. Альфред не в счёт, его сознание было успокоено, а после выстроено по советам в комфортную такую темницу. Кто знает, может за её пределами так же расползалась гниль. Но вот Лололошка... Даже если вылечить его, даже если подлатать оболочку; сможет ли его разум вернуть себе первоначальный вид? Джон не знал, но надеялся на это. Ему нравился лазурный, хоть и не на себе.       В любом случае, Лололошку для начала необходимо было развоплотить на физическом уровне. Вырвать ломаный прокс из слабеющего тела, стараясь не смотреть на ужасные шрамы, которые останутся после. Поставить на ноги. И после, уже после — заняться последствиями гниения.       Но всё это... Всё это будет в будущем. В том, которое Джон боится, потому что не уверен. Не уверен, что его силы — угасающей, вторичной, посредственной, — хватит. А потому сейчас — разум в клетку, мысли по структуре, эмоции вырвать и спрятать. Только логика. Только рационализм.       Сейчас — о бывших жителях сна, без которых не обойтись. Сейчас о строптивой эльфийке, чьё сознание полно контекстов, скрытых за намёками, как у него самого. Сейчас о том, кем Джон позволит себе пожертвовать в этой заварушке, а кем нет. Сайриссой не позволит. Беренгарием тоже, хотя как будто тот будет спрашивать. Остальными? Остальными придётся. Но они воины, хоть и не все, да и выбирать не приходится.       В конце концов, он пришёл в этот мир, чтобы принимать сложные решения, позволяя Лололошке находить и терять друзей. И не собирался находить своих. Не собирался болтать с Альфредом, ловя себя на усмешке за его мягкие подколы. Не собирался периферийным зрением наблюдать за Невером, и его эмоциональным фоном. Не собирался, проглатывая язвительность, но не теряя лица, принимать беспокойство Беренгария за собственную жизнь. Много чего не собирался. Но, видимо, собирался пожертвовать ими в случае, если это спасёт Лололошку. Ужасно. Впрочем, кто, если не он, должен принять это решение? Кто, если не он, отправивший двойника на гибель, должен прокладывать ему путь к жизни по костям своих друзей. Их, в каком-то роде, общих друзей.       Джон выдохнул. Надо собраться, и идти. Нет смысла тянуть, заражение двойника милее не сделает, а такой козырь в веере карт соперника — никакие тузы в рукаве не спасут. Лололошка опасный, но добрый малый. Заражённый Лололошка просто опасный. Джон знает это, не только потому что чувствовал разницу в силе, но и потому что даже разум Лололошки — опасен. Хорошо, что с границы сознания сейчас не слышно чужих слов. Такого он бы не вынес.       Участие Балсмега — любопытный сюрприз. Истерика Гимлина — отвратительный удар по тому балансу, что криво, но создал Джон, лишь бы не сойти с ума от решений, принимаемых здесь. Отсутствие отторжения со стороны остальных — приятная передышка. Груз ответственности всё ещё на нём, но по крайней мере к нему не было претензий за чёрствость, лицемерие и эгоизм. У Лололошки неплохие друзья. Ну, или просто осознающие вклад двойника в их жизнь. Обязанные.       Короткая передышка перетекает в новый бой. От усталости ломит конечности и заливает потом глаза. Проще было бы использовать магию, но нельзя. Магия — для Лололошки. Как и последний порошок, как и смерти, что он готов допустить на пути к своей цели. Фиолетовый гноем расползается по периферии, и Джон знает — двойник рядом. Храбрится, спорит, игнорирует боль, которую не может полностью игнорировать даже он сам. Сколько в Лололошке упёртости — неизвестно. Но, очевидно, больше, чем Джон мог себе представить.       На месте гнилых мыслей рождаются новые; заражаются; распадаются. И так по кругу. Как бы он не клялся себе держаться подальше от сознания Лололошки — не может. Боится пропустить катастрофу. Лазурь разбивает фиолетовый, фиолетовый заполняет спектр. Двойник отпустил тело, и сражается за разум. Сдался физически, перенаправив силы внутрь. Джон не может им не гордиться. Но и не может перестать бояться.       Поле боя очищено, ритуал вызубрен и усвоен. Доверять жизнь двойника такому количеству переменных — слишком высокий риск. Согласиться на такое, для Джона, переступить через себя не один, и не два раза. Но выбора нет. Если бы он не знал богов лично — точно бы молился; запачкал белоснежный костюм и просил на коленях. Но богов нет. Только он сам. А потому отправляется в самое пекло. А потому, не отводя взгляда смотрит на гнилую кровь, стекающую по чужому запястью. Как заворожённый. Как заражённый.       Спасти тело — легко. Обыграть Лукия — элементарно. У них был план. У него был план. Простой и понятный, действенный и невозможный, опасный и безумный. Но Джон не может не видеть — чужое сознание держится только на этой больной упёртости, с которой Лололошка собирается идти на верную гибель. Чужое тело — перемолотые кости на месте прокса, кровавые лоскуты ткани (он надеется, что ткани). Они не готовы. Сила, огромная, чистая сила в отражении чужой вспышки не поможет там, где разум плывёт от осевшего яда, а тело держится на ногах только за счёт невозможных резервов. Встаёт вопрос. Дилемма, над которой ещё вселенную назад Джон бы даже не задумывался.       Что важнее: мир или Лололошка? Цель всей жизни или глупая копия? Ответ очевидный. Ответ неверный. Ответ...       Лололошка.       Схватить, рывком преодолевая расстояние; и упасть, расстворяясь в зелёной вспышке. Он облажался. Загубил всю операцию. Пошёл на поводу у эмоций. Испугался, хотя вернее будет назвать это чувство ужасом, пробирающим до костей. В голове — абсолютным хаосом мысль на мысль — поиск решения. Хоть что-то из тысяч заклинаний должно запереть их от хода времени реального мира. Запереть во сне, даже если его вспышка не справится и погаснет.

***

      В сонном измерении Джона — тишина и мрак. А также отстроенные дрожащими руками лабиринты разума. Хорошее место, чтобы спрятаться. Хорошее место, чтобы игнорировать последствия своего выбора.       Лололошка лежит без сознания. Дышит хрипло и тихо. Рядом — остатки пустотной магии на кончиках пальцев — бинты, иглы, спирт, скальпель, да всё, что пришло Джону в голову. Движения резкие, дёрганные; одежду снять, раны промыть, осколки кости — вытащить. Болезненное шипение двойника выбивает из водоворота суматошных мыслей. Надо просто вдохнуть, и успокоиться. Немного притормозить, пока он не наделал ошибок. У них мало времени, но оно у них есть. Пока сонное измерение — именно что измерение, то, как оно будет воспроизводить временной поток — решение Джона. Тяжёлое, энергозатратное, короткое, но решение. Кто говорил, что в погоне за двумя зайцами не взять ни одного? Джон рискнёт.       Штопать людей наживую — опасно и мерзко. Но регенерация Лололошки не даст ему умереть. Стежок за стежком, отдаётся болью в собственном теле, но недостаточной, чтобы сбить с толку. Где бы сейчас не отсыпалось сознание двойника — оно достаточно далеко, чтобы не чувствовать всей его боли. Сила вспышки сращивает ткани почти также быстро, как Джон помогает ей механически. Удачно, что ритуал с передачей энергии прошёл успешно. Потому что на такую скорость обычного резерва двойника навряд ли бы хватило. Без серьёзных последствий точно.       В последнюю очередь — бинты. Операции в полевых условиях — абсолютно не тот опыт, что он захочет когда-нибудь повторять. Уверенности в том, что все более-менее большие осколки вытащены — нет. Джон смотрит на двойника, и понимает, что дрожит. Что дышит загнанно, как бы не пытался успокоиться. Что тело, не сдерживаемое больше необходимостью действовать точно до миллиметра — захлёбывается в слезах. Эмоциональный накал достиг апогея, погребая под собой его волю и остатки рационального. Всё равно здесь никто не услышит. Всё равно, дыхание Лололошки ровное, пусть и учащённое. Он будет в порядке, значит Джон может позволить себе не быть.       Упасть на колени, разбивая лоб о каменный пол. Заливая его бесконтрольными слезами. Не сдерживая дрожь. Не контролируя дыхания. Хватая воздух между отчаянными всхлипами. Просто немного выпустить пар и сбросить напряжение. Просто немного отдохнуть.       Чужая ладонь на собственном затылке пугает до резкого вскидывания. В глазах пелена слёз, но и без зрения понятно. Лололошка — невозможно живучее существо — пришёл в себя. Лежит с протянутой рукой. Дышит. Джон опускает голову на чужой живот, позволяя руке двойника снова зарыться в волосы. Ждёт вопросов и возмущений. Ждёт криков и агрессии за собственный выбор. Но Лололошка молчит, мягко перебирает пряди и прижимает плотнее. Успокаивает как ребёнка. Джону бы отпрянуть, спрятать стыд от собственной слабости за бликами очков, но он так устал, и так много пережил за эти вспышки-мгновения. Он просто хочет отдохнуть, даже если ненадолго.       Потому что сознание двойника — всё ещё поломанное, разбитое и отдаёт ядовитыми спорами. Потому что в реальности — их друзья, сражающиеся даже не за свою жизнь. Потому что Отец, Сын, Начало, и все эти великие в своей мерзости — ждут их. Потому что за стенами сна неизвестные последствия его поспешных решений.       Но, если Лололошка продолжит просто быть, аномально быстро восстанавливаясь рядом, Джон сможет с этим разобраться.