Вторая жизнь Гермионы Грейнджер

Семьдесят третья глава Гермиона Гермиона проснулась до рассвета. Холодный свет луны ещё серебрил оконные стёкла, очерчивая в комнате смутные тени, когда она бесшумно выбралась из-под тёплого одеяла. Том спал. Его тёмные волосы рассыпались по подушке, дыхание было ровным и глубоким. Она задержалась на мгновение, наблюдая за ним, но затем быстро отвела взгляд. Волшебница старалась двигаться как можно тише, едва касаясь пола босыми ступнями. Его тепло всё ещё оставалось на её коже, когда она надевала платье. Натягивая чулки и чувствуя, как её пальцы скользят по бедру, она вспомнила, как его губы касались этой самой кожи — лёгкие, обжигающие прикосновения, от которых по телу пробегала дрожь. Нужно уйти. Нужно просто одеться, взять пальто и уйти. Руки, по привычке, скользнули по волосам, поправляя их, но в зеркало она даже не взглянула. Она не нуждалась в прощаниях. Даже не думая о завтраке или кофе, Гермиона взяла пальто с вешалки. Её пальцы сомкнулись на металлической ручке двери, и она уже собиралась её повернуть… Но дверь не поддалась.  Что? Волшебница нахмурилась и нервно дёрнула ручку ещё раз, но та осталась неподвижной. Она машинально потянулась к карману, где лежала палочка, но в тот же миг почувствовала его присутствие. — Ты решила сбежать от меня? — голос прозвучал тихо, но в словах слышалось скорее обвинение, чем вопрос. Гермиона обернулась. Том стоял у дверного косяка, сложив руки на груди, и наблюдал за ней с тем самым выражением, которое заставляло людей терять уверенность. Каменный взгляд, насмешливый, чуть прищуренный, будто он находил её попытку забавной. В комнате вспыхнуло пламя. Огонь в камине разгорелся ярче, свечи на стенах зажглись одна за другой, осветив гостиную и её — застигнутую врасплох. Он знал, что она не спала. Знал, что она уйдёт, как только представится возможность. И всё равно позволил ей дойти до двери. — Том… — она замялась. — Доброе утро. Он не ответил. — Я не сбегаю, — поспешно добавила она. — Просто хотела прийти в Министерство пораньше. Том оттолкнулся от стены и медленно сделал шаг вперёд. — В пять утра? Он остановился перед ней, и она почувствовала, как его тепло разливается вокруг, вытесняя прохладу утреннего воздуха. — Это теперь твой дом, Софи, — сказал он, его голос стал мягче. — Я хочу, чтобы ты чувствовала себя здесь в безопасности. Том сделал короткую паузу, усмехнулся и добавил: — В относительной безопасности. Но я не позволю тебе прийти в Министерство так рано — это как минимум будет выглядеть подозрительно. Гермиона вздохнула, но больше не спорила. Как будто принимая его слова, она сняла пальто и повесила его обратно на крючок. Том не сводил с неё взгляда, и она ощущала это молчаливое ожидание. Сделав шаг вперёд, она протянула руку и кончиками пальцев коснулась мягкой ткани его тёмно-синей пижамы. — Это настоящий шёлк? — в её голосе прозвучала тёплая, интимная нота. Том молчал, наблюдая, как её пальцы скользят по гладкому материалу. — Нравится? — спросил он, проведя по ней взглядом. Она улыбнулась — совсем чуть-чуть, уголками губ. — Да, — призналась она. Он потянул её ближе. Его ладонь уверенным движением прошлась вверх по её спине, притягивая к себе, и он прервал её дыхание поцелуем. Медленным. Глубоким. Словно напоминая, что теперь она не могла уйти. Даже если бы захотела. Она ещё ощущала его прикосновение, когда он заговорил. — Если хочешь уйти, я не стану тебя задерживать. Дверь открыта. В его спокойном тоне скрывалась провокация. — Но я всё ещё надеюсь, что ты захочешь остаться. И съесть завтрак с… как ты там говорила? «Самым тёмным волшебником в истории»? — Его губы уверенно прошлись по её шее, оставляя за собой тёплый поцелуй. — Я ещё забыла добавить — безжалостным, жестоким и жутким манипулятором, — сказала она, позволяя себе лёгкую усмешку. Том, не меняясь в лице, лишь чуть приподнял бровь, словно это действительно было достойным дополнением. — О да, всё это про меня, — тихо согласился он. Через секунду, нехотя, он разжал руки, позволяя ей отступить.  Том взмахнул рукой, и кухня ожила. Турка с кофе тихо зашипела на плите, воздух наполнился терпким, насыщенным ароматом. Где-то зашуршали тарелки, столовые приборы, словно кто-то расставлял их точно в положенные места. Она смотрела, как магия, почти естественно вплетаясь в утреннюю тишину, творит обыденное чудо. Через десять минут завтрак был готов. Том сидел за столом, теперь уже в привычной белой рубашке. Она была идеально выглажена, как всегда. Он медленно намазывал масло на хлеб — тонким, точным движением ножа. Гермиона взяла тост, хрустнула им громко — нарочито громко. Том поднял голову, на мгновение удивлённый этой внезапной бесцеремонностью, а затем рассмеялся. — С тобой и правда очень часто происходят весьма забавные ситуации, — заметил он, всё ещё улыбаясь. Она сделала вид, что обдумывает его слова, но внутри что-то дрогнуло. Ей нравился этот момент. Нравилось, что он просто сидит здесь, ест завтрак и позволяет себе быть не великим волшебником, не Тёмным Лордом, а просто Томом.  Но она знала, что это иллюзия. Гермиона отложила вилку, посмотрела на него внимательно, её улыбка медленно угасла. — Не делай этого, — вдруг сказала она, и в её голосе не было ни вызова, ни легкомыслия. — Не разделяй свою душу. Тишина легла на кухню.  Том медленно положил нож на тарелку. Гермиона ждала его реакции, но он лишь смотрел на неё. Лицо оставалось спокойным, но в глубине глаз появилась что-то новое — что-то, что было одновременно тревожащим и непроницаемым. — Интересно, — произнёс он, не моргая. И тишина между ними продолжала сгущаться, весь дом задержал дыхание. — Ты ошибся, – сказала волшебница, чувствуя, как тяжёлым грузом на неё давит воздух в комнате. – Ты не разделил душу на семь частей. Ты каждый раз делил её пополам. Том ничего не сказал, но в его взгляде мелькнула заинтересованность. — Если сейчас у тебя уже есть два крестража, – продолжила она, – то передо мной сидит человек, в котором осталось лишь четверть души. Четверть тебя прежнего. Представь, что останется, если ты сделаешь это ещё несколько раз? Гермиона не знала, стоило ли говорить всё это. Разве после всего, что я уже показала ему, что-то могло сделать ситуацию ещё хуже? Но что-то внутри неё твердило: могло.  И всё же она продолжила. Боялась ли она, что он не откажется от крестражей? Нет.  Она боялась, что он найдёт другой путь. И этот путь окажется куда более опасным, чем тот, который он выбрал изначально. Потому что Том всегда находил выход. Всегда. И если он прав, если время действительно изменить нельзя, если всё идёт так, как должно идти и в её времени он всё ещё жив. То каким образом? Либо он всё-таки создал ещё один крестраж, что маловероятно. Либо он нашёл что-то другое. И если так, то почему он пять лет не давал о себе знать? Ждал, пока шрам меня убьёт? Ждал, пока я отправлюсь в прошлое? Ждал, пока временная петля завершится? Но почему? Он не мог не искать выхода. Разве он бы просто смирился? Разве он бы позволил времени диктовать свои условия? И если даже Том Рэддл, человек, который всегда шёл против всего, не нашёл способа изменить судьбу… Значит ли это, что я обречена? — Ты права, – вдруг сказал Том, и его голос был спокоен. — Я ошибся, – повторил он, словно проверяя, как звучат эти слова. Их было так мало, но вес их был огромен. — Я об этом не думал, – добавил он. — Видишь ли, о крестражах очень мало информации. То, что ты говоришь, имеет смысл. Я видел, во что превратился. И мне это не понравилось. Гермиона почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. — Я не стану больше делить свою душу, – сказал он, и голос его теперь звучал твёрдо. Она не знала, что ожидала услышать, но точно не это. Но что теперь? Что это значило? Что, если не крестражи? — Ты будешь искать другой способ? – осторожно спросила она. — Я не только буду его искать, – с усмешкой ответил он, – я обязательно его найду. Гермиона не удивилась. Но ей вдруг стало неуютно. — И, отвечая на твой незаданный вопрос: нет, я ещё не сделал крестражи из Чаши и Медальона. Мне даже не верится, — задумчиво произнёс он, — что я в будущем позволю детям уничтожить такие великие артефакты. В его голосе было восхищение. Словно он говорил не о своих утраченных крестражах, а о дерзости тех, кто осмелился их разрушить. — Ты уверен, что будущее нельзя изменить? – спросила Гермиона и в её голосе прозвучала грусть. — Меня там нет. — Ты этого не знаешь, — сказал он слишком уверенно, будто в его голове уже сложилась своя теория. — Да и я уже не уверен, что будущее нельзя менять. Но я точно знаю одно: чем больше твоих воспоминаний я посмотрю, тем ближе к разгадке буду. Гермионе стало холодно.  Воспоминания. Она вспомнила то, что было в её прошлом. Какого было расти в мире, в котором его имя произносили шёпотом. Какого было терять. Какого было бороться. Какого было видеть смерть. И мысль о том, что это должно повториться, что она не в силах ничего изменить, была невыносимой. У Тома есть вопросы. Он будет искать ответы. И он не остановится, пока не найдёт их. Но что, если среди всех этих ответов он увидит нечто, что подтолкнёт его к другому решению, к опасному решению? А что, если он найдёт выход? Настоящий выход? Её ладони были холодными.  Она могла с уверенностью сказать, что боится. Но что страшнее — если он найдёт способ изменить будущее? Или если не найдёт?  Мысль об обоих вариантах сжимала ей горло. — Мы разберёмся с этим, — уверенно сказал Том, его голос звучал ровно и в нём мелькнула лёгкая, успокаивающая нотка. Гермиона смотрела в чашку, не зная, помогает ли ей это обещание или, наоборот, делает всё ещё сложнее. — Ты знаешь, как работает маховик времени? - спросил Том. — Да, – ответила автоматически. – Я использовала его целый год на третьем курсе в Хогвартсе. — Правда? — в его голосе слышался явный интерес. — Профессор Макгонагалл дала мне его, чтобы я могла посещать несколько занятий одновременно, – объяснила она. Для Тома маховик времени – это древний артефакт, имеющий стратегическую ценность. А я, в его глазах, только что обесценила его до простого школьного расписания. Но, к её удивлению, он не выглядел раздражённым. Наоборот, усмехнулся. — Так ты действительно была самой умной ведьмой своего поколения. Гермиона фыркнула, не веря, что услышала это именно от него. — Думаю, только потому, что тебя тогда не было рядом, – сказала она, чуть приподняв бровь, и рассмеялась. Том коротко улыбнулся, словно признавая точность её замечания. — Признаёшь моё превосходство? – спросил он, наблюдая за ней с привычной самоуверенностью. — О, Мерлин, ты слишком много времени проводишь с Малфоем, – покачала головой Гермиона и, не раздумывая, откусила кусок хрустящего тоста. Она не видела, как его улыбка на секунду стала шире. Но услышала, как он вернулся к серьёзному тону. — Возвращаясь к маховикам, – сказал Том. – Из всего, что я знаю о путешествиях во времени, это единственный подтверждённый способ. Не говоря, разумеется, о твоём. — Так вот, есть две истины, – продолжил он. – Две подтверждённые истины. Он сделал небольшую паузу, словно давая ей время подготовиться. — Первая истина гласит: всё, что человек делает в прошлом, уже произошло в его будущем. — Том говорил спокойно, словно излагал непреложный закон, и спустя мгновение добавил: — И вторая: если кто-то попытается изменить прошлое, скорее всего, события всё равно сложатся так, как они были. — Я знаю это, – разочарованно сказала она. Внутри неё на мгновение вспыхнуло раздражение – не на него, а на саму ситуацию. — Я читала, искала, думала над этим, – добавила она, чувствуя, как её голос стал чуть тише. Она действительно пыталась. Пыталась понять, пыталась найти лазейку, пыталась хотя бы что-то объяснить. Но ничего. Только одни и те же замкнутые круги. — Но ты не путешествуешь с помощью маховика, – спокойно сказал Том, откидываясь назад. – У тебя могут быть совершенно другие обстоятельства. Он смотрел на неё, как будто просчитывал вероятности, анализировал, складывал воедино разрозненные детали. — Ты уже изменила время. Гермиона отвела взгляд. Я изменила время. Но изменила ли свою судьбу? — У меня вопросов намного больше, чем ответов, – слова вырвались наружу, пропитанные усталостью. — Я почти год здесь, и я не получила ответ ни на один из них. Том не перебивал. — Я не знаю, почему и зачем я здесь, – добавила она, и в её голосе скользнуло нечто похожее на отчаяние. В этот момент казалось, что она сдаётся. Но сдаваться было нельзя. Не сейчас. У неё не было на это времени — ни на слабость, ни на сомнения. Она не знала, сколько времени ей отведено в этом мире, но ощущала: его слишком мало. Интуиция шептала ей об этом каждый вечер, когда она закрывала глаза, проникая в самые глубины сознания — тихо, настойчиво, не оставляя места для надежды. — Что за шрам ты получила от Долохова? – спросил Том, вырывая её из плена тяжёлых мыслей. — Это какое-то тёмное проклятие, его личное, –  ответила она. – Я тогда пролежала в Больничном крыле почти месяц. Волшебница замолчала, пытаясь понять, что именно он хочет от неё услышать. — Потом оно ещё долго давало о себе знать, – добавила она. – Но со временем я перестала его чувствовать… или же просто привыкла. Почему ты спрашиваешь? Том чуть качнул головой, и прядь его волос на мгновение упала на лоб. — Я думал о том, — сказал он, будто обдумывая эту мысль вслух. — что проклятия Долохова и Беллатрисы могли переплестись, создавая нечто более опасное. Вызвать определённого рода аномалию. Она сжала пальцы на чашке. — Возможно, тебе следовало искать способ избавиться от проклятия Долохова, а не Беллатрисы. К тому же, – добавил он, – я так понял, Антонин был жив в твоём времени? Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри разливается неприятное предчувствие. — Тогда он, теоретически, мог бы раскрыть тебе тайну своего проклятия. — Очень сомневаюсь, что он бы захотел, – с горечью произнесла она. — Да, – усмехнулся Том. – Но ты ведь даже не пыталась, верно? Его голос был почти насмешливым, но в нём не было злобы. Гермиона вдруг почувствовала укол разочарования. — И как я сама до этого не додумалась? – пробормотала она, качая головой. — О, я точно не самая умная ведьма своего поколения. Том рассмеялся. — И как только кому-то в голову пришло дать тебе такой титул? – всё ещё с улыбкой проговорил он. — Великолепно, – пробормотала она, закатив глаза. — Я узнаю у Долохова, придумал ли он уже что-то стоящее, – продолжил Том, уже более серьёзно. Он чуть подался вперёд, его взгляд стал холодным, но в нём всё ещё была насмешка. — Ты же, – сказал он, – не задавай слишком много вопросов и не ляпни никому, что ты из будущего. Я надеюсь, ты ещё не успела? — Нет, – ответила она. Том внимательно всматривался в неё, пытаясь поймать малейший оттенок лжи. — В одном я точно уверен, – сказал он, – чем меньше людей знают о твоём путешествии во времени, тем лучше. — С этим трудно не согласиться, – ответила она, беря в руки тёплую чашку. Том немного расслабился. — И нет, – добавила Гермиона, – я никому не рассказала. Она поднесла чашку к губам и сделала маленький глоток. Том не сказал ни слова, но кивнул, явно довольный этим ответом. Они завтракали в тишине, но это была не та лёгкая, привычная тишина, в которой можно просто наслаждаться моментом. Она казалась вязкой, наполнялась мыслями, которые ни один из них не озвучивал, тревогами, сомнениями, чем-то неуловимо тёмным, что разрасталось между ними. Гермиона машинально водила пальцем по краю чашки, вглядываясь в золотистый отблеск жидкости. Казалось, что весь мир сжался до этих стен, до камина, в котором догорал огонь, до ощущения присутствия Тома рядом. Тяжело было сказать, у кого из них мысли сейчас тяжелее. Но когда она подняла взгляд, напряжение исчезло так же быстро, как и появилось. Том смотрел на неё, и в его улыбке было тепло. Ни тени насмешки, ни скрытого умысла — только мягкость и искренность, к которой Гермиона была не готова. Она заставила её забыть, что перед ней сидит тот, кого она привыкла бояться. — Почему ты улыбаешься? – спросила она с подозрением. — Потому что ты мне нравишься. – его голос был низким и спокойным. — Ты очень красивая. Гермиона ожидала чего угодно – игры, двойного смысла, тонкой провокации, но не этого. Слова прозвучали слишком просто, слишком легко, будто он не видел в них ничего удивительного. Она улыбнулась в ответ, но почти сразу её улыбка угасла, словно погасшее пламя. — Да, ты прав, – сказала она тихо, и в её голосе было что-то неуловимо сломанное. – Она и правда очень красивая. Том не ответил. Но тишина, которая воцарилась после этих слов, была другой. Она ощутила, как изменился воздух, как стало сложнее дышать. Гермиона не видела, когда он встал, но почувствовала. Его шаги были бесшумными, движения плавными. Он оказался позади неё прежде, чем она успела обернуться. Гермиона не двигалась. Но когда он наклонился ниже, так, что его дыхание коснулось её шеи, её пальцы непроизвольно дрогнули на столе. — Не так, как ты, Гермиона… — прошептал он, но в этих словах не было просто утешения. Они прозвучали так, будто он утверждал факт. Будто это не поддавалось сомнению. Будто это единственная истина, которая имеет для него значение. Гермиона закрыла глаза, ощущая, как что-то переворачивается внутри, как от его слов по её телу разливается неведомое тепло. Он почти не касался её, но она чувствовала его присутствие, чувствовала, как его пальцы зависли у самого края её плеча, как ткань платья колыхнулась от его движения. — Ты лжец, Том Рэддл, – прошептала она, и её голос дрогнул. Она медленно повернулась, встречаясь с его взглядом.  Он так близко. Слишком близко. Его глаза были тёмными, непроницаемыми, но в них таилось нечто куда более зловещее — хищное, властное притяжение, обещание утянуть в свою бездну любого, кто осмелится подойти так же близко. — Скажи это ещё раз, Том, — прошептала она, ощущая, как теряет контроль. — Заставь поверить. Сделай так, чтобы эта ложь звучала сладко… так, чтобы я захотела утонуть в ней. — Ты хочешь утонуть? – он приблизился, заставляя её почувствовать себя пленницей его голоса. — Тогда не сопротивляйся и просто доверься мне…  Плавно, неторопливо, с той самой мучительной уверенностью, с которой только он мог касаться, Том провёл пальцами по линии её ключицы, очерчивая её контуры. Когда его пальцы поднялись выше, обвивая её шею — неторопливо, но властно — её тело откликнулось, и с губ сорвался приглушённый выдох, похожий на стон. Плен. Невидимый, неизбежный. Его ладонь легко сжалась вокруг её горла — нежно, но так, чтобы она чувствовала каждую секунду этого контакта. Её сердце колотилось слишком быстро, слишком неровно. Она чувствовала его дыхание у самого уха, чувствовала, как он наслаждается этим моментом, её реакцией, её безмолвным ответом на его прикосновения. — И, может быть, ты уже утонула… — выдохнул он ей в самое ухо, его голос обволакивал, приковывал, заставлял забывать, что здесь он – охотник, а она – добыча. Он чуть сильнее сжал её шею. — Просто… — он сделал паузу, позволяя тишине вытянуть напряжение до предела, — ты ещё не осознала этого. В этот миг она хотела только его.  Она забыла о завтраке, о Министерстве. Прошлое и будущее растворились, мысли рассыпались. Она тонула и даже не пыталась сопротивляться. Он знал это. И наслаждался этим. Том За окнами лавки тёмных артефактов «Горбин и Беркес» стоял редкий для Лондона солнечный день. Серый, грязный снег, ещё недавно покрывавший улицы, теперь таял, стекая мутными потоками в водостоки, обнажая потрескавшуюся мостовую. Но солнечный свет, каким бы ярким он ни был, не мог пробиться сквозь мутные, закопчённые временем стекла, и внутри лавки по-прежнему царил полумрак. Воздух был пропитан запахом старых книг, воска и магии, слишком давней, чтобы рассеяться, слишком сильной, чтобы стать безвредной. Здесь время не текло, а застывало, как если бы оно не осмеливалось касаться этих стен. Том стоял за дубовой стойкой, перелистывая страницы древнего фолианта, текст которого уже давно засел в его памяти. Его пальцы, скрытые под тонкими, почти невесомыми чароткаными перчатками, осторожно касались пожелтевшего пергамента, будто сам процесс чтения мог пробудить силы, дремавшие в этих строках. Он не рисковал приносить эту книгу домой. Не потому, что боялся её содержания — он давно привык к опасным знаниям, давно научился их контролировать, — а потому, что сочетание её магии с артефактами, что уже находились в его доме, могло привести к последствиям, которые он не мог предугадать. Фолиант был посвящён созданию инферналов. Каждое слово, каждая деталь ритуала была описана с точностью, граничащей с одержимостью, но, несмотря на всю его тщательность, Том до сих пор не сумел воплотить это знание в жизнь. Он потратил слишком много времени, изучая, анализируя, проверяя каждую теорию, но чего-то всё же не хватало. Какой-то одной детали, недостающего элемента, который должен был превратить теорию в практику, подчинить ему смерть, заставить её работать на него, а не быть окончательной точкой существования. Но сегодня он не думал об этом. Сегодня произошло нечто куда более значительное, нечто, что выбило его из привычного ритма. Сегодня Том Рэддл опоздал на работу. Это слово само по себе звучало чуждо. Том не опаздывал. Он всегда приходил ровно тогда, когда считал нужным, когда сам решал, что пора появиться. Если он позволял себе задержаться, это никогда не было случайностью. Это было запланированным жестом, инструментом в его игре, демонстрацией власти над временем и обстоятельствами. Он мог заставить кого-то ждать, мог появляться ровно в тот момент, когда его присутствие становилось необходимым, но это всегда было его решением, его выбором. Но сегодня всё было иначе. Сегодня он по-настоящему потерял контроль. Он забыл о времени. Он, человек, который знал, как изгибать его под себя, который никогда не позволял обстоятельствам диктовать ему условия, потерялся. В её дыхании. В её прикосновениях. В её теле, которое оказалось в его руках, и которое он не хотел отпускать. Она тонула в нём, или он сам тонул в ней? Он не знал. И эта мысль беспокоила его больше, чем любое заклинание, которое он не мог разгадать. Она была рядом. Она была слишком близко. И даже сейчас, когда её не было здесь, когда он стоял в этой темной лавке, пытаясь сосредоточиться на страницах книги, он чувствовал её присутствие так, будто она по-прежнему находилась рядом с ним. Он ощущал её запах, тепло её кожи, её взгляд. Том пытался убедить себя, что это не имеет значения. Что всё, что случилось этим утром, — просто часть игры, эпизод, который рано или поздно сотрётся из памяти. Он пытался отогнать мысли о том, что он, Том Рэддл, позволил себе забыться, что он потерял контроль, что он потратил слишком много времени на неё. Но даже сейчас, здесь, в этой лавке, среди тёмных книг и проклятых артефактов, его мысли были не здесь. Он уже не мог не думать о ней. А это означало только одно — он уже зашёл слишком далеко. — Мистер Рэддл, — обратилась к нему женщина, входя в лавку с улыбкой, в которой скользило нечто большее, чем простая любезность. Она появлялась здесь с завидной регулярностью, и Том давно запомнил её лицо. Одни приходили сюда ради книг, другие — в поисках древних артефактов, но эта покупала исключительно чёрные ритуальные свечи. Вопрос был только в том, что привлекало её больше — их магические свойства или возможность вновь оказаться в его присутствии. — Здравствуйте, — продолжила она, не скрывая удовольствия от встречи. — Я уже так долго Вас не видела. Признаюсь, Вы — одна из причин, почему я предпочитаю покупать свечи именно здесь. Я в этом ни на мгновение не сомневаюсь. Её интерес был очевиден, он ощущал его в каждом её взгляде, в каждом неспешном движении, которым она словно растягивала их встречи. Том поднял на неё взгляд, позволив себе тень улыбки, достаточную, чтобы показать вежливый интерес, но слишком лёгкую, чтобы позволить ей вообразить лишнее. Женщине было около тридцати пяти, и она была, безусловно, красива. Тёмные каштановые волосы мягкими волнами спадали на плечи, светло-голубые глаза ловили редкий свет, пробивающийся сквозь пыльные окна, а манеры, отточенные до безупречности, говорили о благородном происхождении. На её пальце всё ещё сверкало обручальное кольцо, но в этом не было смысла. Всем было известно, что её муж мёртв уже несколько лет, а она — успешная вдова, не спешащая завести новый брак, но с лёгкостью растрачивающая значительное наследство, оставленное ей супругом.  Она могла позволить себе всё, но продолжала возвращаться сюда.  И Том прекрасно знал почему. Она хлопнула ресницами, позволяя своей улыбке стать шире, а движениям – медленнее. Наклонившись чуть ближе, будто невзначай, она протянула руку и кончиками пальцев коснулась фолианта, лежащего перед Томом. Ошибку она совершила в тот же миг. Волшебник не пропустил ни одного её движения, но позволил всему происходить, не предупредив, не остановив. Он лишь наблюдал, как её рука, такая лёгкая, такая беззаботная, без защитных чар, без перчаток, едва коснулась пергамента, но этого оказалось достаточно, чтобы чёрная магия, заключённая в фолианте, немедленно пробудилась. Тёмные потоки окутали её пальцы, обвивая кожу холодной, невидимой хваткой. Вены на её запястье потемнели, будто в них разлилась тьма, поднимаясь выше, завладевая её телом, впитываясь, пробираясь туда, где уже не было спасения. Она этого даже не заметила. Волшебница продолжала смотреть на него, её губы снова разомкнулись в кокетливой улыбке, слишком уверенной, слишком самодовольной. Она верила, что контролирует эту игру, верила, что внимание Тома принадлежит ей. И он позволил ей думать так. Интерес вспыхнул в его взгляде, но не тот, что она ожидала. В её воображении этот взгляд должен был быть жадным, оценивающим, но в нём не было ничего от человеческого желания. Лишь насмешка, азарт, хищное удовольствие от наблюдения за тем, о чём она сама даже не подозревала. Её сердце забилось быстрее, но не потому, что магия уже пробиралась к её душе, не потому, что невидимая нить уже тянулась к её жизни. Она приняла это возбуждение за что-то другое. За его внимание. Том позволил этому продолжаться. — Миссис Деррикор, — его голос был низким, тягучим, он произнёс её имя так, словно раскатывал его на языке, будто слово само по себе могло пленить. Он наклонился к ней, сокращая расстояние между ними ровно настолько, чтобы она почувствовала его близость. — Когда вы посещаете эту тёмную лавку, я начинаю задумываться, что именно здесь вас так привлекает? Магия или что-то куда более опасное? Том говорил медленно, смакуя каждое слово, позволяя ему тянуться в воздухе, пропитывать пространство, захватывать внимание. Он не просто разговаривал – он создавал иллюзию, незримую сеть, в которую женщина незаметно для себя уже угодила. В его голосе звучало нечто, что заставляло вслушиваться, погружаться, растворяться. Волшебница чуть приоткрыла губы, словно собираясь ответить, но её голос не прозвучал. В тот же миг её грудь резко вздрогнула от прерывистого, неожиданного вдоха. Воздух вдруг стал тяжёлым, что-то холодное пробежало по её венам, оставляя за собой странное, неприятное ощущение. Магия уже достигла её ключицы, растекаясь под кожей тонкими, невидимыми нитями, добираясь до её сердца. Том видел это. Он чувствовал её панику, пока ещё неосознанную, но уже близкую к тому, чтобы вырваться наружу. Её пальцы дрогнули, словно она больше не контролировала своё собственное тело, взгляд метнулся вниз, но он заставил её снова смотреть на него. Она провела рукой по шее, пытаясь избавиться от ощущения сдавленности, но это не помогло. Зрачки её расширились, дыхание стало прерывистым. — Что-то случилось? — заботливо поинтересовался он, позволив голосу стать ещё мягче, будто его действительно беспокоило её самочувствие. — Вы неважно себя чувствуете? Женщина попыталась что-то сказать, но воздух больше не наполнял её лёгкие так, как раньше. Она попробовала отдёрнуть руку, но не успела. Том остановил её. Его пальцы в перчатках накрыли её ладонь, сильнее прижимая её к фолианту. Он не делал этого грубо, не причинял боли, но его хватка была твёрдой, совершенно лишённой возможности сопротивления. Она вздрогнула, осознав, что не в состоянии пошевелиться, не в состоянии даже отвести взгляд. Он удерживал её, своей магией, своей волей, своим присутствием, в котором было что-то глубже, чем просто власть. Том чувствовал её дрожь, чувствовал страх, пробирающийся в неё, как холод, растекающийся по венам, наполняющий лёгкие, цепляющий сердце ледяными пальцами.  Ну же. Ещё немного. Она уже ощущала, как тёмная магия пробирается внутрь, добираясь до того момента, когда обратного пути уже не будет. Она поняла это, но ничего не могла сделать. Она могла только смотреть, только ждать. Ей оставались считанные минуты. Восхитительно. Том чувствовал нарастающее возбуждение. Не физическое — нет, это было нечто другое, куда более глубокое, первобытное, настоящее. Восторг власти. Ощущение полной, абсолютной контрольной точки, момента, когда человек осознаёт свою беспомощность, но уже ничего не может изменить. Он чувствовал её дрожь, её паническое дыхание, её сердце, бьющееся слишком быстро, словно птица, пойманная в ловушку. Совершенно. И в этот момент раздался звук. Колокольчик над дверью дрогнул, заполнив тишину металлическим перезвоном. Дверь распахнулась, впуская мистера Горбина, который с привычной невозмутимостью осмотрел лавку и произнёс спокойное и ленивое: — Доброе утро. Проклятье. Как не вовремя. Том не пошевелился, позволив себе только одну, короткую мысль, прежде чем отпустить её руку. Женщина тут же прижала её к груди, пытаясь спрятать этот миг от самой себя, заглушить, сделать вид, что ничего не произошло. Том наблюдал за этим с лёгким раздражением, тщательно скрытым под непроницаемым выражением лица.  Она не сказала ни слова, но её пальцы всё ещё дрожали. А в глазах её было то, чего не было раньше. Она осознала, что не всегда может играть с тьмой, оставаясь в безопасности. — Мистер Горбин, — Том улыбнулся и кивнул волшебнику, но его внимание снова переключилось на женщину. В его голосе появилась теплая, располагающая нотка, за которой скрывалась насмешка. — Вам, как обычно, или, возможно, вас заинтересовало что-то ещё? — Как обычно, сэр, — ответила она слишком быстро, а её взгляд метнулся к выходу, она мысленно уже находилась по ту сторону двери. — Конечно, — Том позволил себе задержать паузу, наслаждаясь её реакцией. Он неспешно достал бумажный пакет, вложил в него свечи, его движения были размеренными, намеренно неторопливыми, как если бы он вовсе не замечал её нервозности. Протянув ей покупку, он улыбнулся. — Был рад снова увидеть вас, миссис Деррикор. — Я… я тоже, — её голос сорвался на полуслове, а пальцы сжались на пакете так крепко, будто она пыталась удержаться за реальность. — Хорошего дня, мистер Рэддл. Она забрала покупки и почти сразу покинула лавку, её шаги были чуть быстрее, чем следовало бы, а спина — чуть напряжённее, чем обычно. Том проводил её взглядом, чувствуя лёгкое разочарование. Он не сомневался — сюда она вернётся не скоро. Как жаль. А мне ведь действительно было любопытно. — Мистер Горбин, — спокойно начал Том, закрывая книгу и убирая её в сторону, — я бы хотел с вами поговорить. — Конечно, я тебя слушаю, Том, — мистер Горбин подошёл ближе, его взгляд был цепким, внимательным, будто он уже предугадывал, о чём пойдёт речь. Том без лишних вступлений объяснил, что намерен сократить свои рабочие часы в лавке, оставив за собой лишь несколько дней в неделю. Он говорил ровным, уверенным голосом, без намёка на просьбу — это было его решение, и он лишь ставил Горбина в известность. В лице владельца лавки на мгновение мелькнуло разочарование, но оно тут же исчезло, уступая место продуманной сдержанности. Разумеется, он понимал, что удерживать Тома Рэддла в качестве консультанта в своей лавке — привилегия временная, что это было вопросом не “если”, а “когда”. Горбин не был его последователем, не входил в узкий круг аристократов, но он был человеком расчётливым, человеком, который ценил информацию и умел ею распоряжаться. Он знал, кто перед ним, знал цену привилегии называть его по имени, и уж точно никогда не позволял себе забыть, какую честь он получил, удерживая в своём магазине самого Лорда Вольдеморта. Присутствие Тома притягивало в лавку клиентов, нужных людей, слухи, силу, и мистер Горбин неплохо этим пользовался. И всё же, он прекрасно понимал, что момент, когда Том оставит лавку окончательно, неизбежен. Поэтому, выдав вежливую, дружелюбную улыбку, он кивнул: — Разумеется, Том, это не проблема. Николас Льюис уже достаточно хорошо обучен, он сможет работать в те дни, когда тебя не будет. Слова были произнесены спокойно, уверенно, без лишних эмоций, но Том прекрасно чувствовал, что скрывалось за этой вежливостью. Горбин не спорил, не пытался отговорить его, не предлагал компромиссов — он слишком хорошо понимал, что это не обсуждение, а факт, с которым ему оставалось лишь смириться.  Но даже так, Горбин явно был разочарован. Том видел это в напряжении его губ, в том, как его пальцы сжались в слабый замок за спиной, в той доле секунды, когда он, вероятно, подбирал правильные слова, прежде чем произнести их вслух. Том оставил за собой вторник, среду и четверг. Теперь у него оставалось больше времени. Времени, которое он мог направить на изучение того, что действительно важно. На поиски знаний, которых нет ни в одной книге в этой лавке. На совершенствование магии, которая выходит за пределы того, что доступно большинству. На развитие своей власти, которая с каждым днём разрасталась, как тень, неизбежно накрывающая всё вокруг. После полудня, когда в лавку вошёл мистер Николас Льюис, или, как называл его Том, Ник, чтобы сменить его на рабочем месте, дверь за его спиной едва успела захлопнуться, как воздух внутри снова дрогнул. Из ниоткуда, почти бесшумно, как тень, пронёсшаяся по тёмному переулку, через приоткрытое окно в лавку ворвалась сова. Она двигалась слишком быстро, её крылья едва не задели потолок, а когтистые лапы сжали тугой, запечатанный конверт с красной восковой печатью Министерства. Том не пошевелился, лишь медленно поднял взгляд, наблюдая, как птица описала резкий круг под самым потолком, словно выискивая того, кому предназначено письмо. Затем, резко сложив крылья, она камнем рухнула вниз, приземлившись прямо на стойку, и с явным нетерпением сбросила конверт. Лютный переулок и Министерство редко пересекались. Министерская сова здесь никогда не означала ничего хорошего. Но в этот раз она не спешила улететь. Птица осталась на месте, застыла, не сводя с него чёрных, внимательных глаз. Когти нервно сжались на деревянной стойке, хвост дёрнулся, словно в немом напоминании, что она ждет ответа, а не просто выполняет приказ. Наступила тишина. Ник, который уже собирался снять плащ, замер на полсекунды, его взгляд метнулся к письму, но тут же отпрянул, как от чего-то, к чему лучше не приближаться. Он не задал вопросов, не произнёс ни слова — просто отвёл глаза, продолжая заниматься своими делами. Том медленно протянул руку, взял конверт, на ощупь чувствуя шероховатую поверхность пергамента, жёсткую, плотную печать. Вскрыв его, он не спешил разворачивать бумагу, позволяя себе короткую паузу, предвкушение, будто этот момент был важнее самого содержания. А затем его губы тронула хищная усмешка. Что ж… Это становится интересно. «Том, Я задержусь на работе дольше, чем ожидала, после чего зайду в библиотеку. Думаю, ты согласишься, что есть книги, которым стоит уделять не меньше времени, чем людям. Сегодня я всё же не воспользуюсь приглашением нашего общего друга. Как бы заманчиво ни звучала перспектива провести вечер в его компании, я решила, что останусь дома. Надеюсь, ты не слишком разочарован этим решением. Я уверена, что ты догадался о причинах моего письма. И да, я знаю — ты не любишь, когда я что-то решаю за тебя. Но признайся, Том… Ты ведь любишь, когда я делаю то, что тебе не нравится?                                                    Твоя Софи.» Том не спешил отпускать сову. Птица нетерпеливо переступала когтями по стойке, сверлила его чёрными, блестящими глазами, ожидая ответа. Но он не обращал на неё внимания. Спокойно, без лишних движений, он открыл ящик стола и вытащил небольшой белый лист — зачарованный, гладкий, идеально чистый. Этот пергамент был не таким, как обычные письма. В его магии было нечто личное, нечто скрытое, предназначенное лишь для того, кто должен был прочитать его. Он обмакнул перо в чернильницу и, не задумываясь, вывел несколько коротких слов. Чернила легли чётко и ровно. Затем, не колеблясь, он поднял палочку и тихо прошептал заклинание. Лист почернел в одно мгновение. Цвет растёкся по пергаменту, поглощая белизну, скрывая написанное. Том вложил послание в тонкий, почти невесомый конверт, не утяжелённый воском, не скреплённый печатями.  Сова всё это время молча наблюдала за ним, будто понимала, что письмо особенное. Том протянул руку, легко передавая ей конверт. Птица тут же встрепенулась, выпрямила крылья и, не теряя ни секунды, взмыла вверх, выскользнув в переулок. Сова исчезла, унося его ответ. А лавка снова погрузилась в молчание, скрывая всё то, что не предназначалось чужим глазам. Гермиона Сова залетела в министерскую совятню и, не сбавляя скорости, выпустила письмо прямо в огромную кучу других посланий, которые ежедневно стекались сюда со всех уголков магического мира. Однако, в отличие от других писем, оно не осталось лежать среди кипы официальных депеш, ведомственных уведомлений и личной переписки. В тот же миг оно стало меняться — бумага сжалась, углы сложились с математической точностью, и через мгновение вместо конверта перед всей совятней парил серый, ничем не примечательный бумажный самолетик. Он вздрогнул, будто оценивая окружающее пространство, затем резко сорвался с места и нырнул в воздушный поток, ведущий в коридоры Министерства. Он промчался над головами клерков, спешащих с папками документов, прошмыгнул мимо усталого аврора, который громко зевнул, свернув в сторону кафетерия, скользнул вдоль высоких окон. На лестничном пролёте самолетик пронёсся между двух служащих отдела по надзору за магическими существами, успев подслушать обрывок разговора. — Мистер Уилкинс, вы просто неисправимы, — жеманно рассмеялась молодая ведьма из отдела регистрации анимагов, когда её коллега, ухмыляясь, вновь произнёс какую-то сомнительную шутку. Самолетик вздрогнул, как будто решая, стоит ли замедлиться, но тут же подхваченный тёплым потоком воздуха, устремился дальше. Он влетел в лифт, где на несколько секунд завис под потолком, слушая разговор пассажиров. — Говорят, мистера Пинсли наконец-то повысили, — вполголоса заметил кто-то. — Да, а миссис Тэтчер прибавили к жалованию, — тут же подхватила другая сотрудница, закатывая глаза. — Как удачно. Лифт дёрнулся, и самолетик, резко сорвавшись с места, вылетел в коридор пятого уровня. Он прошёл над рядами кабинетов, лавируя между полками с парящими в воздухе свитками, проскользнул сквозь приоткрытую дверь и, наконец, добрался до Международного бюро магического законодательства. В комнате, освещённой светом сфер, царил полуразобранный хаос. Гермиона и Офелия Боунс сидели на диванах в холле, перед ними раскинулся низкий столик, заваленный бесчисленными бумагами. Их нельзя было назвать просто стопками — это была живая, постоянно разрастающаяся сущность, которая воспроизводила новые свитки, отчёты и протоколы, стоило только разобраться с одной частью. Именно этим они и занимались. А точнее, классифицировали, сортировали, упорядочивали — задание, которое казалось бесконечным, но было возложено на них самим Лестрейнджем, временно исполняющим обязанности руководителя их бюро. Самолетик, уверенный в своей цели, развернулся в воздухе и, описав мягкую дугу, приземлился прямо в центр этого бумажного хаоса. Как только он коснулся поверхности, его структура изменилась — сложенные уголки развернулись, линии сгладились, и перед ними уже лежало обычное письмо. Без адресата. Без подписи. Оно просто упало на отчёт, датированный прошлым месяцем. Будто ожидало, что его всё равно прочитают. — Какое странное письмо, — пробормотала Офелия, нахмурившись и глядя на конверт с явным подозрением. — Как его вообще пропустили в наш отдел? Но Гермиона не сомневалась. Она знала, от кого и кому оно предназначено. Она протянула руку, но едва её пальцы коснулись бумаги, как та вспыхнула. Огонь охватил конверт мгновенно, но пламя было тихим, холодным, совершенно неестественным. Оно не пожрало бумаги, лежащие рядом, не оставило после себя ни пепла, ни едкого дыма. Даже воздух не дрогнул. Вместо этого от письма осталась лишь небольшая чёрная карточка — без слов, без символов, без каких-либо следов, указывающих на её отправителя. — Не трогай! — Офелия резко подняла палочку, отступая на шаг, будто карточка могла взорваться в любой момент. — Ладно тебе, — Гермиона только усмехнулась, легко перехватывая карточку двумя пальцами. — Я знаю отправителя, это безопасно. Но, несмотря на свою уверенность, даже она не была в этом до конца убеждена. Карточка оказалась гладкой, шелковистой на ощупь, и странно тёплой, будто в ней всё ещё хранилась энергия того, кто её отправил. Гермиона перевернула её несколько раз, но поверхность была совершенно пустой. Она подняла палочку и наложила Ревелио — ничего. Попробовала ещё одно заклинание, затем другое. Никакого эффекта. Конечно. Как же я сразу не догадалась? Тихо выдохнув, Гермиона опустила карточку и на секунду задумалась. Она знала, что делать. Вопрос был лишь в том, хочет ли она это делать прямо сейчас. И всё таки Гермиона взяла острую металлическую шпильку, которой были скреплены документы, и на секунду задержала её между пальцев. Офелия наблюдала за ней с любопытством, но ничего не сказала, только склонила голову набок, гадая, что именно задумала её коллега. Гермиона не колебалась. Быстрым движением она уколола палец. Тонкая капля крови выступила на подушечке, глубоко алым цветом выделяясь на бледной коже. Волшебница прижала палец к поверхности чёрной карточки.  Кровь впиталась мгновенно. Карточка ожила — её поверхность сначала потемнела ещё сильнее, затем вдруг резко побледнела, как если бы кто-то выдрал из неё саму суть. Через пару секунд перед ними уже лежал безупречно белый прямоугольник с ровными краями. Посередине, проступая сквозь саму бумагу, появились несколько слов, выведенных аккуратным, красивым почерком. “Не зли меня.” Офелия наклонилась чуть ближе, всматриваясь в надпись, а затем медленно выдохнула. — Это звучит как угроза, — заметила она, переводя взгляд на Гермиону. Гермиона подняла карточку и посмотрела на неё с лёгким интересом, но в её выражении не было ни испуга, ни тревоги. Напротив — в уголках её губ мелькнуло явное развлечение. — О, я уверена, что это она и есть, — спокойно ответила она, с явным весельем рассматривая послание. Офелия усмехнулась, качая головой. — Странные у вас, конечно, развлечения, — в её голосе прозвучала насмешка, но и некое восхищение, она сама бы не отказалась от подобного опыта. — Это от Рэддла? Гермиона чуть замешкалась, но тут же взяла себя в руки. — Что? — переспросила она, надеясь, что прозвучит достаточно естественно. Офелия внимательно посмотрела на неё, в её глазах вспыхнуло озорное любопытство. — Письмо, — повторила она чуть медленнее, — от Тома Рэддла? Она смаковала каждое слово. — Такой высокий, красивый. Глаза бездонные, притягивающие. Всегда галантный, всегда вежливый и такой весь опасный. — Офелия сделала небольшую паузу, наблюдая за реакцией Гермионы. — Ты ведь знаешь его. — С чего ты решила, что письмо от него? — спросила она ровным, безразличным голосом, но её улыбка всё ещё оставалась на месте. — Ну, у меня же есть глаза, — пожала плечами Офелия. — Я видела вас на Зимнем балу в Министерстве, а потом на Рождественском балу у Ноттов. Она слегка прищурилась и добавила с явным намёком: — Эти ваши танцы… — Хватит, — тихо шепнула Гермиона, но голос её звучал слишком ровно, слишком контролируемо, чтобы звучать естественно. Офелия только усмехнулась. — Я тогда была помолвлена, — напомнила Гермиона, выпрямив спину и снова обретая хладнокровие. — А я и не осуждаю, — легкомысленно ответила Офелия. Она медленно наклонилась ближе, не отводя взгляда. — Да и к тому же твоя семья никогда не позволила бы тебе выйти замуж за полукровку. – Офелия сделала паузу, затем, чуть понизив голос, добавила, — А сердцу ведь не прикажешь, правда? Гермиона на секунду задержала взгляд на ней, а затем вдруг рассмеялась, покачав головой. — Офелия, — произнесла она с притворной строгостью, но по её тону было ясно, что спорить она не собирается. За разговорами они не сразу заметили, что к ним подошёл Лестрейндж. Его шаги были бесшумными, а движение — точным, как у человека, привыкшего незаметно появляться там, где его не ждали. Он остановился рядом, сложив руки за спиной, и спокойно оглядел их, словно пытался определить, насколько давно они забыли о своих обязанностях. — Я не знаю, чем именно вы здесь занимаетесь, дамы, — произнёс он ровным голосом с явной насмешкой. — Но уж точно не работаете. Затем он склонил голову, ловя в воздухе что-то неуловимое, и добавил: — А от вас, мисс Блэк, на весь отдел пахнет Чёрной Магией. — Я не имею с Чёрной Магией ничего общего, мистер Лестрейндж, — ответила Гермиона, голосом не выдав ни капли волнения. Она встала, плавно потянулась к карточке, всё ещё лежащей на столе, и подняла её, поднеся ближе к Лестрейнджу. — Если у вас есть вопросы, можете задать их отправителю. Уверена, он знаком с Чёрной Магией не понаслышке. Лестрейндж взял карточку, его пальцы задержались на ней на долю секунды. Взгляд скользнул по поверхности, и Гермиона не сомневалась, что он сразу узнал почерк. Однако на его лице не дрогнул ни один мускул. — Мисс Боунс, вы уже обедали? — обратилась Гермиона к Офелии, игнорируя Лестрейнджа. — Ещё не успела, мисс Блэк, — тут же подыграла та, лукаво улыбаясь. — В таком случае, приглашаю вас составить мне компанию в мой заслуженный обеденный перерыв. Офелия легко поднялась с места, отряхнула мантию, а затем с заговорщической улыбкой взяла Гермиону под руку. Они развернулись, и, не тратя времени на прощальные взгляды, покинули Бюро, весело переговариваясь между собой. Лестрейндж остался стоять на месте, держа в руках карточку с посланием, в котором крылась куда большая история, чем можно было предположить на первый взгляд.