Вторая жизнь Гермионы Грейнджер

Семьдесят шестая глава Гермиона На улице светало. Серый рассвет медленно пробивался сквозь низкие, затянутые дождем тучи. Холодные капли стекали по стеклу, оставляя за собой тонкие водяные дорожки. За окном лес ещё спал, окутанный влажной утренней тишиной, нарушаемой лишь редкими раскатами грома, удалявшимися куда-то за горизонт.  В комнате было темно, несмотря на зарождающийся день – свет преломлялся в мутном оконном стекле, превращая все вокруг в расплывчатые силуэты. Запах ткани пледа, пропитанной табачным дымом, смешивался с терпкими нотами алкоголя, застывшими в воздухе, как напоминание о вчерашнем вечере. Гермиона открыла глаза. Мир качнулся, и она, сжав пальцы в кулаки, рывком села, чувствуя, как кровь приливает к вискам. Голова гудела тяжелой, тупой болью, будто кто-то неустанно бил в неё молотком. Желудок неприятно сжался, и она, успев подавить подступившую тошноту, прижала ладонь ко лбу, сжав веки. Ошибкой было пошевелиться слишком резко, но это уже не имело значения — непрошенные мысли, одна за другой, начали выстраиваться в голове. Я не спала дома. Нет. Я не спала в доме у Лорда Вольдеморта. Гермиона вцепилась взглядом в темноту, ощущая, как в груди поднимается холодная, неприятная тревога.  Какая вероятность того, что он об этом не узнает?  Почти нулевая. Он знал всё. И если даже он не подаст виду – значит, либо ему всё равно, что было бы удивительно, либо он копит раздражение до нужного момента.  Она глубоко вдохнула.  С другой стороны… Разве он сам не пропадает ночами неизвестно где? Разве я не имею права сама решать, где проводить свои ночи? Ответ был очевиден: нет. Ему можно всё. Всегда. Без объяснений, без последствий. Всё, что он делает, является нормой, просто потому что это он. А вот она, она могла бы сказать, что свободна, но Гермиона не была глупой. Она знала, что в их с Томом отношениях равноправию не было места. Она могла играть в самостоятельность, могла обманывать себя, но в глубине души понимала: он не оставит её поступки без внимания. Боль в висках отозвалась новым всплеском, а неприятная волна в желудке поднялась выше. Она крепче сжала ладони, заставляя себя глубоко дышать. Долохов. Чёрт бы его побрал. Долохов был прав. Чёрт побери, он был прав. Ей не стоило пить. Особенно так. Особенно с учётом того, что она не умела пить.  Что я вообще думала? Или, точнее, о чём я думала? Воспоминания вспыхнули обрывками. Её собственный голос – напряжённый, срывающийся, слишком громкий. И его слова, которые всё ещё звучали в голове, с резкой, беспощадной точностью. «Ты вообще в каком мире живёшь?» Он сказал правду. Самую жестокую. Горькая правда. Последнее время она окружала Гермиону со всех сторон, безжалостная, холодная, лишённая утешения. А сладкую ложь ей приходилось создавать самой – выстраивать её осторожно, слой за слоем, пряча в ней себя, словно в хрупком коконе собственных фантазий. «Ты прикрываешься своими моральными принципами…» Иронично. Какой моралью? О чём вообще можно говорить, если она уже давно пересекла все возможные границы? Напилась. Устроила истерику. Уснула пьяной на диване у Долохова. Мерлин. Какая жалкая картина. Если бы кто-то увидел меня в таком состоянии… Ни одна достойная женщина 1950-х годов – да и вообще каких-либо годов – не позволила бы себе подобного. Я не должна была сюда приходить. Не должна была говорить всё это. И уж точно не должна была засыпать здесь. Гермиона встала, сразу ощутив неприятную слабость в ногах, но заставила себя сделать шаг. Её мантия лежала на спинке кресла – ещё влажная, тяжёлая, пропахшая дождём. Она накинула её на плечи, чувствуя, как прохладная ткань неприятно легла поверх платья. Этот холод был ей на руку – пусть хоть немного отрезвит. Какого чёрта он даже не разбудил меня? Дверь в гостиную скрипнула, когда она её приоткрыла. Проходя мимо зеркала в холле, Гермиона на мгновение задержала шаг, не сразу узнав собственное отражение. Глаза покрасневшие, тёмные круги под ними, губы сухие, потрескавшиеся. Волосы спутаны, одежда слегка помята. Она выглядела так, как чувствовала себя изнутри.  Разбитая. Опустошённая. Было ли это всего лишь последствием похмелья? Или виной всему вчерашние слова Долохова? А может, снова давала о себе знать эта бесконечная борьба с собственной совестью? Его голос, хрипловатый, спокойный, слишком уверенный, снова зазвучал в её голове: «А вот ты, Софи, за что борешься ты?» А ведь действительно… За что? Ответ казался очевидным. Простым. За лучший мир. Но что это вообще значит? И что ещё важнее — каким он должен быть, этот «лучший» мир? Она не знала. Но Том знал. Он всегда знал. Всегда был уверен, без тени сомнений, без колебаний.  А вдруг он прав? Нет, нет. Но если всё-таки…? Эта мысль, мрачная и опасная, уже давно поселилась в её сознании, въелась, как чернильное пятно в бумагу, не давала покоя. И именно с ней Гермиона шагнула в серый рассвет, где дождь тонкими холодными нитями вплетался в утро. Поднимаясь по ступенькам в квартиру Тома, Гермиона чувствовала, как с каждым шагом внутри неё нарастает напряжение. Она прислушивалась к каждому звуку, к каждому тихому отголоску движения – не потому, что надеялась услышать что-то определённое, а скорее потому, что не могла избавиться от чувства, что её ожидает неприятный сюрприз. С одной стороны, она была почти уверена, что Том вернётся не раньше завтрашнего дня, а возможно, и вовсе во вторник. Он мог сразу отправиться на работу, мог задержаться ещё на день или два, прежде чем снова появиться в Лондоне. Она старалась убедить себя, что вероятность столкнуться с ним прямо сейчас ничтожна. Но с другой стороны, что-то упрямое внутри неё, тянуло в другую сторону. Он мог быть уже здесь. Во-первых, потому что особым везением она никогда не отличалась. А во-вторых – просто потому, что он всегда появлялся в нужное время в нужном месте. Она уже положила руку на дверную ручку, но пальцы так и не сжались. Что-то останавливало, сковывало. В груди неприятно защемило, как бывает в тот миг, когда человек уже готов войти в холодную воду, но в последнюю секунду колеблется, понимая, что тепла по другую сторону больше не будет. Войдя внутрь, она поняла, что интуиция не подвела её. Том сидел в своём кресле, склонившись над чашкой, и не спеша мешал ложкой чёрный кофе. В комнате было тихо, настолько тихо, что звук металла, ударяющегося о фарфор, казался особенно выразительным. Он не поднял головы сразу. Лишь спустя несколько мгновений перевёл на неё взгляд, будто её появление не стало для него ни неожиданностью, ни поводом для лишних вопросов. Она посмотрела на него. Чистая, свежая рубашка. Аккуратная прическа. На нём не было ни следа усталости — он выглядел собранным, отдохнувшим, готовым к новому дню. Чего нельзя было сказать о ней. Гермиона не знала, сколько секунд она стояла в дверях, прежде чем начала снимать мокрую мантию. Только вот, когда она взялась за застежку, пальцы предательски задрожали. — Доброе утро, любимая, — Том смаковал каждое слово, растягивая последнее, оставляя его висеть в воздухе. Гермиона заставила себя улыбнуться. — Рада тебя видеть, Том. — голос прозвучал спокойно, но сердце забилось быстрее. — Давно вернулся? Она повесила мантию, провела пальцами по волосам, но пряди всё равно спутались, не слушались, цеплялись за пальцы. Том только что сидел в кресле, но теперь уже был совсем рядом. Он поднял руку и коснулся её волос, пропуская прядь сквозь пальцы. — Достаточно, чтобы заметить, что ты не ночевала дома, — негромко сказал он. — Скорее поздно вернулась, — ответила ровно, глядя ему в глаза. Том изучал её лицо, его взгляд был спокойным, непроницаемым. — Позволь узнать, где ты была. – Ровный голос, без нажима, но его руки уже лежали на её талии, будто невзначай. — У Долохова. – честно сказала Гермиона, лгать было бесполезно. — А сейчас, я бы хотела принять ванну и лечь спать. Сегодня воскресенье, а значит мой заслуженный выходной. И я хочу им насладиться в полной мере. Слова слетели с губ с лёгкостью, а вот тело не подчинилось. Гермиона не сделала ни шага, не двинулась с места. Том тоже. Он смотрел на неё молча, лицо оставалось холодным, а его руки не ослабили хватку. — Ты же не ждёшь от меня объяснений? — спокойно спросила она. — Не хочешь, чтобы я начала оправдываться? Чтобы говорила, что не стала бы тебе изменять?  Он не ответил. Просто смотрел. Ждал. — Я этого не делала, Том. Выпила больше, чем следовало, но уверяю тебя… Он рассмеялся. — Что ты, милая, — его мягкий голос лишь подчёркивал насмешку. — Я уверен, что Долохов не заплатил бы своей жизнью за минуты удовольствия. Он слишком умен для такой откровенной глупости. Фраза застала её врасплох, и Гермиона замерла.  Он не сказал «Я тебе доверяю». Не сказал «Я знаю, что ты бы этого не сделала». Он сказал, что Долохов бы этого не сделал. Она почувствовала тяжесть в груди. Он мне не доверяет. Конечно нет. Он никому не доверяет. Но самое неприятное заключалось в том, что даже Антонин Долохов в этом уравнении стоял выше неё. В его списке доверия — если у Тома вообще существовало подобное понятие — этот человек находился явно на более выгодной позиции. Неприятное, мерзкое чувство. И Том, конечно, это заметил. Уголки его губ тронула лениво-насмешливая улыбка. — Надеюсь, ты хорошо провела время, — его голос звучал тихо. Том наклонился ближе, а затем отстранился. — Тебе и правда стоит принять ванну. Он бросил короткий взгляд на её усталые глаза, спутанные волосы, ткань платья. — А вот со сном не затягивай. — в его голосе проскользнула нотка властности. — Я поэтому и вернулся раньше, чем планировал. Том вновь переключился на свой кофе, но на этот раз не сел в кресло, а облокотился о книжный шкаф, вращая ложку в чашке. — Твоя бабушка, а точнее прапрабабушка, Галатея Блэк ждёт тебя на обед. Она прислала Ориону письмо. Так что я с Малфоем составим тебе компанию, если ты не против, конечно. У нас есть кое-какие дела во Франции. — Хорошо, — ответила Гермиона, внутри всё ещё тянуло глухой тревогой. Она сделала несколько шагов к ванной, стараясь как можно скорее скрыться за дверью, но замедлила шаг. — Я скучала, — тихо произнесла, слова прозвучали честно. — В последнее время я тебя практически не вижу дома. Гермиона уже взялась за ручку двери, но прежде чем успела повернуть её, Том оказался рядом. Рывок — и её спина мягко ударилась о дверь, его ладонь скользнула по талии, пальцы сомкнулись крепко, властно. Он был так близко, она чувствовала его дыхание. — В следующий раз возьму тебя с собой, — его голос стал ниже, глуше, он говорил не словами, а самим прикосновением. — Чтобы тебе не приходилось искать утешения в объятиях другого мужчины. Том безошибочно заметил вспышку испуга в её глазах. Его рука плавно скользнула вверх, от талии по изгибу спины, выше, пока не зарылась в её волосы. Гермиона чувствовала, как напряглось его тело, как в глазах мелькнуло нечто скрытое, хищное. Его взгляд замер на её лице, он искал в нём ответ, который и так был ему известен. Она могла бы сказать, что Долохов ничего для неё не значит. Что этой ночью её тянуло не к нему, а к забвению, к избавлению от пустоты, от собственной ломки и разъедающей боли. Но Том и так знал. Он всегда знал. Он читал её, разбирал по частям, выворачивал наизнанку, и в этом было что-то невыносимо удушающее — это осознание, что от него ничего не скрыть, что он видит всё. Том улыбнулся. — Это образное выражение, — проговорил он, глаза всё ещё опасно блестели. Его пальцы сжались в её волосах, затем мягко разжались, но он не торопился отпустить её. — Отдыхай, — ласково добавил он. — Я всё равно собирался навестить Долохова. Гермиона вдохнула, её сердце сжалось. Том заметил это. Конечно, заметил. Он наклонился ниже, так, что его губы оказались у её уха, и прошептал: — А когда вернусь, ты покажешь мне, насколько ты скучала. Том выждал ещё мгновение, ожидая, что она скажет что-то, попробует возразить, но Гермиона молчала. И тогда он отпустил её. Без резких движений, без лишних слов. Вернулся к столику, взял чашку, сделал ещё один неторопливый глоток.  Гермиона подумала о Долохове. Вряд ли ему понравится этот визит. Но разве она сделала что-то, за что можно было бы упрекнуть её? Разве было в этом хоть что-то предосудительное? Она пришла к другу. Они разговаривали. Выпили. Что в этом такого? Ничего. Верно? Долохов прав. Она снова пряталась в своих иллюзиях, снова отводила взгляд от очевидного, снова уговаривала себя, что всё не так, как есть на самом деле. Гермиона уже приоткрыла дверь в ванную, но что-то внутри неё не давало просто уйти. Она обернулась. Том стоял в той же позе — расслабленный, внешне невозмутимый. Его взгляд мгновенно сфокусировался на ней, будто в комнате не существовало ничего, кроме неё. Ей вдруг нестерпимо захотелось поцеловать его. Прижаться, почувствовать его, впитать его, раствориться в нём, стереть границы. Зачем я продолжаю эту ложь? Сколько ещё я могу отступать, раз за разом, прячась за страхами, за принципами, за собственными иллюзиями? Ты же хочешь его. Всегда хотела. Пусть он уничтожит этот мир. Пусть обратит его в пепел, затопит кровью, сотрёт до основания. Какая разница? Если в этом пламени он шепчет три этих слова.  Я люблю тебя. — Том, — тихо сказала Гермиона. Он поднял голову. — Я люблю тебя. Мужчина смотрел на неё, не отрываясь. А потом улыбнулся. Улыбка была слабой. Но искренней. Или ей так только казалось. — Я знаю, милая, — сказал ровно. — Знаю. Том потянулся к вешалке, взял мантию, накинул на плечи и направился к выходу. Дверь закрылась за ним бесшумно.  Гермиона смотрела на неё, затаив дыхание, ожидая, что он вернётся. Вернётся, чтобы сказать. Сказать, что тоже её любит. Но двери так и не открылись. Ближе к обеду Гермиона выглядела почти идеально — по крайней мере, внешне. Головная боль ещё отдавалась в висках, но это было неважно. Отражение в зеркале говорило само за себя: уверенное, грациозное, непроницаемое. На ней было сдержанное, элегантное чёрное платье, подчёркивающее аристократическую утончённость. Лёгкий запах парфюма таился в ткани. Облегающий лиф подчёркивал талию, широкая юбка с мягкими складками струилась вниз, невесомо колыхаясь при каждом движении. Декольте было скромным, но линии выреза подчёркивали хрупкость ключиц и изгиб шеи. Светлые волосы остались распущенными, тщательно уложенные локоны спадали на плечи, придавая образу одновременно благородство и лёгкую дерзость. Туфли — классические лодочки на высоком каблуке. Гермиона никогда не любила каблуки, но в её кругу это было скорее правилом, чем выбором. Она окинула себя внимательным взглядом, оценивая результат. В этот момент входная дверь открылась, и в квартиру вошли Том и Абраксас Малфой. — Добрый день, красавица, — с улыбкой произнёс Абраксас, его взгляд с одобрением скользнул по её фигуре. — Надо признать, тебе невероятно идёт чёрный. Хотя, конечно, мне хотелось бы думать, что ты нарядилась исключительно ради меня. Гермиона усмехнулась. — Сочту твою фамильярность за комплимент, Абраксас. — Какие фамильярности, дорогая, — Малфой картинно вскинул руки, притворно возмущённый. — Я вживаюсь в роль. Насколько я понимаю, сегодня мне выпало честь изображать твоего жениха. Он выглядел, как всегда, элегантно: светло-серый костюм идеально сидел на нём, а перстень на пальце и дорогие запонки выдавали его аристократическое происхождение. На фоне его лёгкости и непринуждённости Том, неизменно одетый в чёрное, казался ещё более контрастным — строгим, непоколебимым, мрачным, как сама тень. — Я ценю свою независимость, Бракс, — спокойно сказала Гермиона, поправляя браслет на запястье. — И, уверена, моя бабушка достаточно мудра, чтобы понимать, что моя ценность для семьи измеряется не только выгодным брачным союзом. — Думаю, Галатея придерживается более традиционных взглядов, чем ты. – ответил Абраксас, в его глазах мелькнул весёлый интерес. — В таком случае, — произнесла Гермиона, улыбнувшись, — я найду нужные слова, чтобы удовлетворить её ожидания и оставить её в полной уверенности, что всё идёт так, как ей хотелось бы. — Именно это от тебя и требуется, — раздался за её спиной низкий голос. Том незаметно подошёл ближе. Его ладонь прошлась по материалу её платья, от этого прикосновения по её коже пробежала дрожь. — Лги другим так же искусно, как лжёшь себе, и весь мир будет у твоих ног, — тихо добавил он, а его пальцы сжали ткань на талии. Гермиона так сильно хотела спросить. Что с Долоховым, Том? Как он? Но нет. Слишком опасно, слишком опрометчиво. Даже если бы Том не ответил, один её вопрос выдал бы слишком многое. Она загнала его глубже, заперла внутри, пытаясь убедить себя, что он никогда и не возникал. Малфой уже вышел в коридор, и Гермиона шагнула следом. Но прежде чем она успела пересечь порог, Том, всё ещё стоявший за спиной, бесшумно притянул её к себе.  В животе разлилось тепло, когда его ладонь задержалась на её теле — так легко, ему даже не нужно было прилагать усилий, чтобы удержать её. И именно это ощущение, эта безоговорочная власть над ней вдруг заставила её задуматься, когда она успела так к этому привыкнуть. Том склонился ближе, его губы почти касались её уха. — Ты напрасно терзаешь себя сомнениями, милая. — голос был низким и обволакивающим,— Я ведь никогда не запрещал тебе дружить с Долоховым. Гермиона не видела его глаз, но чувствовала дыхание на своей шее — тёплое, ровное, слишком спокойное. — Он надёжный. Ты с ним в полной безопасности. В его голосе не было ни укора, ни подозрения, только абсолютная уверенность. Ему не нужны были ни проверки, ни вопросы — ответы у него были задолго до того, как возникло хоть малейшее сомнение. Он не ревновал и не видел в Долохове угрозы. Он знал его, контролировал, доверял — гораздо больше, чем ей. Он сомневается не в Долохове.  Он сомневается во мне. И это причиняло боль. Том стоял так близко, что она чувствовала каждый его выдох, но эта близость была обманчива — мысленно он оставался на недосягаемом расстоянии. И сейчас это стало яснее, чем когда-либо. Он был неподвижным центром вселенной, вокруг которого вращались остальные, включая её. Но она больше не хотела быть просто частью его мира, даже самой ценной. Она хотела быть этим миром. Единственной. Гермиона давно знала, что принадлежит ему. Без остатка. Телом, душой, мыслями. Но теперь желала обратного — чтобы и он принадлежал ей. Хотела быть не просто его собственностью, а кем-то, без кого он не может существовать. Но разве может Лорд Вольдеморт принадлежать кому-то? Она не могла изменить его. Но могла стать той, чью преданность он больше не поставит под сомнение. Её взгляд упал вниз, задержавшись на секунду на левом предплечье, на чистой, незапятнанной коже. Том больше ничего не сказал. Его губы коснулись её виска, оставляя поцелуй. Касание было тёплым, но в груди у неё разлился холод. С помощью портключа волшебники перенеслись в окрестности Парижа. Ослепительная вспышка магии растворилась в воздухе, оставляя после себя небольшое головокружение, но оно быстро прошло. Перед ними раскинулось поместье Блэков — величественное, тёмное, с резкими, строго очерченными линиями фасада. В отличие от дождливого Лондона, здесь лежал снег, плотный и чистый, как свежий пергамент. Температура была чуть ниже нуля, и воздух казался колким, наполненным кристаллами льда. Мороз пробежался по коже лёгким покалыванием, но ненадолго — Том взмахнул палочкой, и волшебное тепло окутало их, растворяя неприятный холод. Гермиона взглянула на свои туфли — гладкая мостовая под тонким слоем льда оказалась коварно скользкой. Каждый шаг приходилось делать осторожно, но даже это не отвлекало от ощущения, что поместье давило на них своим присутствием. Готические башни, как стражи, вглядывались в серое небо, а узкие окна напоминали пустые, наблюдающие за ними глазницы. Даже тонкий покров снега не мог смягчить эту мрачную мощь, не мог скрыть древнюю, застывшую в камне магию. — Софи, — голос Тома прозвучал мягко, но с привычной ноткой контроля. Она уже знала, что он собирается сказать. — Я позабочусь о том, чтобы мои слова были уместными. – её тон был ровным, уверенным.  Том слегка улыбнулся, удовлетворённый ответом. — Это именно то, что я хотел услышать. Переступив невидимую границу поместья, волшебники вошли на территорию. Воздух здесь был другим — густым, насыщенным древней магией, земля помнила каждое колдовство, каждую пролитую каплю крови, каждую произнесённую здесь клятву. В холле их встретил оживлённый гул голосов, а затем — звонкий смех и топот маленьких ног. Двое детей пробежали мимо, мелькнув как тени, слишком увлечённые своей игрой, чтобы обратить внимание на новых гостей. Здесь, в сердце рода Блэков, они, должно быть, привыкли к частым визитам, знали, что взрослые заняты своими бесконечными разговорами, интригами и политическими играми. Абраксас, ничуть не сомневаясь, уверенно направился в главную гостиную, он чувствовал себя здесь так же свободно, как в собственном доме. Том и Гермиона без лишних слов последовали за ним. В гостиной царила размеренная беседа, изредка прерываемая негромким смехом. Среди собравшихся были внучка Галатеи с детьми, правнук с женой, а также более дальний родственник, который, судя по всему, привёл с собой гостя. Гермиона не узнала его лица, но чужаков в этом доме не было — значит, он был связан с семьёй теми или иными узами. Обменявшись с присутствующими короткими приветствиями, она направилась к Галатее Блэк, и та, заметив её, неспешно поднялась. Несмотря на возраст, пожилая женщина двигалась с величавой плавностью. Её седые волосы были аккуратно уложены в высокую причёску, закреплённую гребнем с чёрными камнями, которые  мерцали в свете магических ламп. На ней было длинное, строгое тёмно-синее платье, подчёркивающее сдержанную элегантность, а спина оставалась идеально ровной — это была осанка человека, привыкшего не просто держать себя с достоинством, но и требовать того же от окружающих. — Софи, — произнесла она, её голос был ровным, но в нём слышалась теплотa. Она приблизилась и оставила невесомый поцелуй на щеке праправнучки, затем её взгляд остановился на Малфое. — Абраксас, какой приятный сюрприз. С той же невозмутимостью она поприветствовала и его, но в этом жесте не было ничего показного — только отточенная годами привычка. — Прошу меня простить, Галатея. Мне следовало предупредить о визите. — произнёс Малфой, в его тоне сквозила формальная вежливость. — Дело в том, что я прибыл в Париж по делам и решил составить Софи компанию. Сейчас в Европе неспокойно, и, признаюсь, Орион попросил меня об этом одолжении. — Как трогательно, — с мягкой усмешкой заметила Галатея. — Но я, конечно же, рада видеть тебя, Абраксас. Жаль только, что ты не взял с собой Люциуса. — В следующий раз обязательно, — ответил Малфой, его улыбка оставалась всё такой же широкой, но глаза так и не потеплели. Галатея Блэк наконец удостоила Тома внимательным взглядом, выражение её лица оставалось сдержанным, но в голосе прозвучало почтение, достойное гостя его статуса. — Вы всегда желанный гость в моём доме, мой Лорд, — произнесла миссис Блэк, склонив голову, но не настолько низко, чтобы это выглядело как подчинение. Том не спешил отвечать. Он смотрел на неё сверху вниз, изучающе, холодно, так, как умел — заставляя любого почувствовать себя перед ним ничтожным и не стоящим внимания. Но Галатея Блэк была женщиной из старого рода, и если испытывала давление, то не показала этого. — Для меня честь быть гостем дома, история которого говорит сама за себя, миссис Блэк, — наконец произнёс он. — И, разумеется, в обществе столь достойной хозяйки. Он склонил голову в ответ, в жесте, который можно было принять за вежливость, но на самом деле это была изысканная насмешка. — В таком случае, мой Лорд, не стоит оставаться в дверях, — с лёгким укором заметила Галатея. — Располагайтесь. Уверена, вам будет приятно провести время в хорошей компании. В её голосе не было лести — только уверенность того, кто привык играть на равных. Её тон немного смягчился, когда она перевела взгляд на Гермиону. — Софи, дитя, мне хотелось бы поговорить с тобой наедине. Думаю, ты не возражаешь? Это прозвучало не как просьба, а как приказ, облечённый в аристократическую любезность. Галатея указала рукой на дверь, и Гермиона, не задавая вопросов, кивнула и последовала за ней, ощущая на себе взгляд Тома, который, разумеется, не упускал из виду ни одного движения. Волшебница молча шла за Галатеей Блэк, следуя по уже привычному для таких домов маршруту: вверх по лестнице, через тёмный коридор с портретами предков, минуя очередную гостиную и библиотеку. Здесь всё дышало историей семьи, и, как это часто бывает в старых чистокровных поместьях, от времени в воздухе оставалось что-то большее, чем просто пыль и запах старых книг. Она не задерживалась взглядом на портретах, но знала, что те следят за ними. Некоторые изображённые маги явно были слишком заняты разговорами между собой, но кое-кто из старших — с холодными глазами и острыми чертами — безмолвно наблюдал. Было трудно сказать, осуждают ли они, оценивают или просто принимают к сведению её присутствие. Галатея шла уверенно. Они пересекли библиотеку, и через несколько мгновений оказались в кабинете главы рода. Помещение было просторным, но тёмным, как и всё в этом доме. В отличие от гостиной и библиотеки, здесь не пытались создать иллюзию уюта. Всё было предельно функционально, без излишеств, но с той тяжестью, что присуща местам, где принимаются важные решения. Гермиона не успела переступить порог, как ощутила странное, давящее напряжение. Не явное, не агрессивное, но оно было. Ей не нужно было проверять, чтобы знать — здесь, в этих стенах, хранится магия, которая не терпит чужаков. Она поёжилась, обняв себя руками. Галатея заметила это движение, но не сказала ничего —  она сделала короткий взмах палочки в сторону камина, и тот мгновенно вспыхнул. Оранжево-золотые языки пламени заставили тени дрогнуть, на миг сделав комнату чуть менее зловещей. В этот момент Гермиона заметила массивный каменный постамент, на котором стоял Омут памяти. Большая плоская тарелка, наполненная серебристой субстанцией, переливалась, её поверхность колыхалась, будто дыхание древних воспоминаний продолжало жить внутри. Этот артефакт был редкостью даже среди сильнейших волшебников, но в древних чистокровных семьях, таких как Блэки, его наличие не удивляло. Рядом с Омутом стоял стеклянный шкаф, а за его стеклянными дверцами ровными рядами стояли колбы с воспоминаниями. Галатея жестом указала на зону у камина, где расположились два дивана и кресла. Гермиона села на край дивана, не касаясь спинки, и сложила руки на коленях. Хозяйка устроилась в кресле напротив — спокойно, без лишних движений, полностью владея и домом, и предстоящим разговором. — Мне следовало навестить отца перед смертью, — негромко произнесла Гермиона. — Просто я не ожидала, что всё случится так… — Арктурус не был образцом отцовской добродетели, — задумчиво отозвалась Галатея, — но он оставался твоим отцом. Он действительно заботился о тебе, пусть и по-своему. — Ты была ему дорога, — продолжила Галатея после короткой паузы. — Хотя, боюсь, он сам не всегда это осознавал. — Если бы только можно было вернуть время назад… — тихо проговорила Гермиона. — Но его нельзя повернуть вспять, — перебила её Галатея. — Никто ещё не смог этого сделать, даже самые сильные маги. Я позвала тебя не для упрёков. Если сейчас ты ещё не испытываешь сожаления, придёт день, когда оно настигнет тебя. И тогда ты поймёшь, что самые ценные вещи в жизни — это не статус, не достижения, не гордость, а минуты, которых уже не вернуть. Она посмотрела на Гермиону пристально, будто разглядывая не только её лицо, но и мысли, скрытые глубже. — Ты любишь его, так ведь? Кого? О ком ты спрашиваешь? В глубине души она уже знала ответ. Галатея точно не имела в виду Малфоя. — Да, — призналась Гермиона. — Так мне кажется. Старая волшебница чуть качнула головой, а в уголках её губ мелькнуло нечто похожее на улыбку. — Что ж, — задумчиво произнесла она, — в этом нет ничего необычного. Я тоже когда-то любила. Любовь делает мир ярче. Без неё всё меркнет: и власть, и золото, и даже имя, которым гордились поколения. Она сделала паузу, внимательно всматриваясь в Гермиону, оценивая, взвешивая. — Ты напоминаешь мне меня в молодости, — произнесла она наконец. — Такой же несгибаемый нрав, такая же безрассудность. Но ты ведь понимаешь, дитя, что кровь Блэков — не просто наследие. Это клятва, данная предками, и тебе надлежит её соблюдать. Мы не размываем свою силу, не открываем двери перед теми, кто недостоин её. Спокойный тон Галатеи не смягчал слов, в этой речи ощущалась особая твёрдость, не терпящая возражений. — Полукровки не могут войти в наш род, — продолжила она, не сводя глаз с девушки. — Даже если речь идёт о самом Лорде. — Я не собираюсь замуж, бабушка, — твёрдо ответила Гермионы. Галатея кивнула, словно этот ответ её удовлетворил. — Разумный подход, — спокойно заметила она. — Спешка в таких вопросах ни к чему. Любовь и брак… — на её губах появилась усмешка, — это далеко не всегда союз. Иногда — скорее война. На столе появился чайный сервиз, и Галатея сделала жест рукой, предлагая Гермионе угощаться. Девушка молча наполнила чашку, но не притронулась к ней. Просто чай? Может быть. Но кто сказал, что не веритасерум? — Самое важное в жизни — семья, — негромко произнесла Галатея. — Мне потребовалось немало времени, чтобы по-настоящему это осознать. Но чем старше я становлюсь, тем яснее вижу: всё проходит, кроме семьи. Семья — это единственное, что остаётся, какой бы она ни была. Волшебница отставила чашку, склонив голову набок, будто разглядывала Гермиону под новым углом. — Он разобьёт тебе сердце. Это не угроза и не предостережение, а простая истина. Мужчины всегда так поступают — не потому, что стремятся к этому, а потому, что иначе не могут. Это в их природе — разрушать то, что любят. Иногда намеренно, иногда по глупости, а порой даже из самых лучших побуждений. Я не знаю, каким способом он это сделает, не знаю, когда именно, но знаю одно — этот момент обязательно наступит. Гермиона сжала пальцы на фарфоре чашки, но промолчала. — И что потом? — продолжила Галатея, не отводя от неё взгляда. — Куда ты пойдёшь, кто позаботится о тебе, кто будет рядом, когда вся эта пылкая страсть иссякнет? Только семья. Твои родные. Галатея откинулась в кресле, на миг погружаясь в собственные мысли. — Я не собираюсь поучать тебя, Софи, — сказала она чуть тише. — Но, поверь мне, есть вещи, которые не меняются. Люби его, если хочешь. Наслаждайся, питайся этим чувством, впитывай каждый миг. Но не давай обещаний. Никогда. Потому что влюблённые слишком легко забывают, что слова — это тоже магия. И у каждой клятвы есть последствия. Она сделала короткую паузу, а потом добавила, пристально вглядываясь в лицо девушки: — Я вижу, как ты смотришь на него. И будь он чистокровным волшебником, лучшего кандидата было бы не найти. Но, к сожалению, он не чистокровный. И потому ваша любовь, каким бы огнём она сейчас ни горела, погаснет в тот самый миг, когда ты произнесёшь брачную клятву. Всё волшебство исчезнет, останется только реальность — и ты поймёшь, что потеряла и его, и любовь, и собственную семью. Гермиона отвела взгляд. — Я не знаю, что сказать… — выдохнула она, подбирая слова. — Я не позволю никому решать за меня. Если этот день когда-нибудь настанет, то только я выберу, кто это будет и когда. Но, как я уже сказала, сейчас я не собираюсь замуж. Я могу принести величие нашей семье и без брака. Галатея взглянула на Гермиону с усмешкой, а затем тихий, тёплый смех сорвался с её губ. — Ах, молодость, — задумчиво произнесла она, покачав головой. —  Какое это было прекрасное заблуждение — верить, что в двадцать лет всё предельно ясно: что важно, кто рядом, какие решения правильные. Со временем понимаешь, что ясность была лишь иллюзией. Она взяла чашку и неспешно сделала несколько глотков, позволяя Гермионе переварить сказанное. — Заглядывай ко мне почаще, дорогая, — добавила она, отставляя чашку. — Уверена, у нас будет немало тем для разговора. Но сегодня я позвала тебя не ради беседы. Галатея поднялась, и голос её стал чуть ниже, будто в этих словах заключалась особая важность. — Перед смертью твой отец стал подозрительным. Он не доверял никому. Именно поэтому он не оставил тебе письма. Но он оставил мне просьбу. Просьбу показать тебе одно воспоминание. Она сделала движение рукой, указывая в сторону Омута памяти. — Пойдём. Я покажу тебе, как им пользоваться. Галатея двинулась к массивному постаменту, и Гермиона последовала за ней. Старая волшебница взмахнула палочкой, и стёкла шкафа с воспоминаниями дрогнули, а затем разошлись в стороны. Внутри, за прозрачными дверцами, выстроились ряды стеклянных колб, в каждой — хранился фрагмент прошлого. Галатея протянула руку, уже собираясь взять одну из них, когда в дверь постучали. — Дождись меня, дорогая, — спокойно произнесла она, бросив на Гермиону короткий взгляд, и направилась к выходу. Дверь отворилась, и на пороге появился мужчина. Волшебник среднего роста, с тёмными волосами и совершенно ничем не примечательной внешностью. Гермиона даже не обратила на него внимания — её взгляд приковало другое. Колба, стоящая на одной из полок. «Испард, 1879». Имя, которое едва не заставило её замереть. Испард…  Единственный, кто приходил ей в голову, — Испард Гонт, прадед Тома Рэддла. Она вспомнила тот самый дневник, найденный ею в сарае дома Гонтов. Тот, который она подарила ему на день рождения. Сердце застучало быстрее. Совпадение? Или нет? Если это действительно воспоминание Испарда Гонта… Галатея с волшебником вышли из кабинета, закрыв за собой дверь. Гермиона не теряла времени. Она пошевелила пальцами, и колба с воспоминанием, сорвавшись с полки, плавно скользнула в её ладонь. Заклинание скрыло её в складках платья, словно ничего и не произошло. Волшебница не успела даже отдышаться, как дверь снова открылась. Галатея вернулась. — Извини меня, дорогая, — произнесла она с лёгкой улыбкой, направляясь обратно к шкафу. — Иногда быть главой дома так утомительно. Она взяла одну из колб — ту, что предназначалась Гермионе — и без лишних церемоний вылила её содержимое в Омут памяти. Воспоминание Гермиона оказалась в незнакомой комнате. Это была спальня. Воздух был насыщен запахом трав, зелья и тёмной магии. В кровати, окружённый подушками и покрывалами, лежал Арктурус Блэк. Его лицо осунулось, щеки ввалились, но взгляд оставался цепким, а губы всё ещё сохраняли привычную жесткость. У окна, сложив руки за спиной, неподвижно стояла Галатея. Она смотрела на заснеженные поля, уходящие за горизонт, но было ясно, что её мысли далеко. — Она не придёт, — голос Арктуруса прозвучал глухо. Галатея не ответила. — Я был плохим отцом, — продолжил он чуть тише, будто для самого себя. — Да и мужем никудышным. Мелания проводит со мной не больше часа в день, и даже этого ей хватает с избытком. Он усмехнулся, но вышло это безрадостно. — Не стоит так, Арктурус, — спокойно произнесла волшебница, наконец поворачиваясь к нему. — Твоя жена тяжело переживает всё это. Она плачет. Ей трудно находиться рядом, зная, что ничего не может изменить. — Как сладко ты лжёшь, Галатея, — усмехнулся он, и на этот раз в его голосе было что-то нежное.  — Как и всегда. Всегда с грацией, всегда безупречно. Даже сейчас пытаешься украсить действительность, будто это что-то изменит. Галатея позволила себе короткий, лёгкий смех — не весёлый, скорее исполненный ностальгии. Она подошла ближе, плавно присела на край его кровати. — Ты хотел поговорить? Арктурус на миг закрыл глаза, будто собираясь с силами, а затем открыл и заговорил. — Речь о Софи и Томе Рэддле. Взгляд Галатеи на миг потемнел, стал сосредоточеннее — как если бы её тревожило нечто важное. — Он опасен, — сказал Арктурус. — Ты знаешь это, и без меня. Она ничего не ответила, но немного склонила голову, признавая этот факт. — Орион доверяет ему. — Голос Арктуруса звучал сдержанно, но Гермиона уловила скрытую за этим ярость. — Они ведут какие-то дела вместе, и он ни слова не говорит мне об этом. Он задержал дыхание, будто пытаясь обуздать эмоции. — Я угрожал ему, Галатея. Не раз. Говорил, что лишу его наследства, если он продолжит позорить род связями с этим полукровкой, если будет впитывать его красивые речи и верить в них. — Арктурус… — попыталась возразить Галатея, но он отмахнулся, и в этом движении было больше раздражения, чем силы. — Это моя семья, и пока я жив, я имею право решать! От этого всплеска эмоций он попытался приподняться, но тело его не послушалось. Он лишь привстал на локтях, но тут же ослабел, бессильно опустился обратно. Тяжело вдохнул. — Как только я умру, Орион без раздумий определит её судьбу, отдав в руки человеку, который никогда не должен был даже приблизиться к ней. Он выдаст её замуж, забыв о чести рода, о чистоте крови, о том, что делает нас Блэками. Эти слова прозвучали словно приговор. — Я не могу этого допустить. Ты не можешь этого допустить. Галатея смотрела на него долгим, оценивающим взглядом. — Если я уйду, так и не поговорив с дочерью, я хочу, чтобы ты показала ей это воспоминание, — продолжил он. — Она должна знать, что моё последнее желание… Он закрыл глаза. — Моя дочь обязана выйти замуж за чистокровного волшебника. Молчание. — Она должна сохранить чистоту нашей крови. Галатея посмотрела на него с грустью, которая редко звучала в её голосе. — Ты недооцениваешь женщин, Арктурус, а особенно женщин из рода Блэков, — её тон был мягким, но в нём звучала уверенность. — Она не допустит ошибки, и я позабочусь об этом. Галатея накрыла его ладонь своей рукой, сжала крепко. Тяжёлый серебряный браслет с чёрными камнями слегка звякнул. И тогда Гермиона заметила его. Чёрный каплевидный камень. Тот самый. Она не могла спутать его ни с чем. Она видела его раньше. На шее Меропы Гонт. В книге в библиотеке Розье. В воспоминаниях Лестрейнджа. Тот самый артефакт. Или мне показалось? Возможно, просто похожий камень. Совпадение? Она не успела обдумать это. Воспоминание начало растворяться. Воздух задрожал. Серебристый туман Омута памяти затянул её, и через мгновение Гермиона вынырнула в реальность. — Я хотела, чтобы ты услышала эти слова от него самого, пусть даже через призму моего воспоминания. — Голос Галатеи был спокоен, но в глубине звучала усталость и намёк на сожаление. — Спасибо, бабушка, — ответила Гермиона, и в её голосе был оттенок печали. — Это действительно многое для меня значит. Она позволила себе короткую паузу, негромко выдохнула, тщательно взвешивая ответ. — Мне жаль, что отец позволил себе усомниться во мне, пусть и на мгновение. Что он считал, будто я способна запятнать честь семьи, предать память наших предков, смешав кровь с кем-то недостойным. Как будто я могла бы совершить нечто подобное… Голос её оставался ровным, движения естественными, взгляд чистым, но стоило бы заглянуть глубже, и за искренностью проступила бы совсем другая картина. Она лгала так же легко, как дышала. Каждое слово, каждое движение, каждый жест — всё это было ложью. Холодной, расчётливой, искусно вплетённой в каждое слово — ложью, в которую невозможно было ни разоблачить, ни поставить под сомнение. Но Гермиона знала правду. Как много раз она слышала, что семья превыше всего? И сколько историй знала о том, как Блэки без колебаний отрекаются от тех, кто выбирает свой путь, тех, кто осмеливается не соответствовать их ожиданиям? Говорили, что родовые узы нерушимы, что семья — величайшая ценность, что кровь важнее всего. Ложь. Ложь, ложь, ложь. Прекрасная иллюзия, за которой скрывалась жестокая правда: семья была важна только до тех пор, пока ты соответствуешь их идеалам, пока подчиняешься установленным веками законам, пока не выходишь за очерченные границы. Стоило лишь ступить за пределы дозволенного, и тебя вычёркивали из памяти, из родословных, из истории, будто тебя никогда и не существовало. Внутри росло напряжение, но Гермиона не позволила себе ни единого лишнего движения, которое могло бы выдать её эмоции. Она оставалась невозмутимой, спокойной, собранной, но мысли её были иными. Какое мне до этого дело? Какая разница, что они думают, что ждут от меня, какие планы строят на моё будущее? Она не была одной из них, как бы они ни пытались внушить ей обратное. Она не собиралась приносить себя в жертву их традициям, не собиралась соответствовать их правилам, не собиралась выполнять возложенные на неё обязательства только потому, что так принято. Блэки никогда не были её семьёй, и уж точно она не собиралась отдавать им свою жизнь. Она не была их наследием, их будущим, их продолжением. Я им ничего не должна. Ни сохранение чистоты крови. Ни продолжение рода. Ни верность их принципам. Ничего. Взгляд Гермионы упал на руку Галатеи, но сегодня на её запястье не было ни браслета, ни того самого камня. Неприятное предчувствие нарастало, превращаясь в беспокойство. Могла ли Галатея быть связана с оборотнями? Или, возможно, она знала, кто за этим стоит, но предпочитала молчать?  Или же это был Арктурус? Кто-то ещё из Блэков?  В конце концов, если камень каким-то образом оказался в руках семьи, можно ли было исключать вероятность, что кто-то из них причастен?  Или Галатея просто защищала своих, покрывая истинного виновника, как и подобает главе рода? Чем больше Гермиона об этом думала, тем сильнее сгущалось ощущение тревоги. Теперь, когда она заметила этот камень, пути назад уже не было. Ей искренне хотелось, чтобы это открытие никогда не произошло. Теперь эта правда висела над ней, словно дамоклов меч, и скрыть её, особенно от Тома, было невозможно. Она прекрасно понимала, что, когда он узнает, где всё это время находился артефакт, он не остановится. Сотрёт это место с лица земли. Камня на камне не останется от этого поместья, а вместе с домом исчезнет весь род Блэков. Без колебаний, без пощады, без сожаления. Они не моя семья. Но всё же они остаются людьми.  Она не хотела, чтобы их ждала такая участь. Как бы Блэки ни относились к другим, как бы ни отстаивали свою чистоту крови, в конце концов, это была семья. Сможет ли она просто закрыть глаза и позволить всему случиться? А что, если они действительно причастны? Если всё это время именно они стояли за происходящим, если Галатея или кто-то другой не просто обладал артефактом, но использовал его? Гермиона вдохнула, успокаивая себя. Самое главное — не делать поспешных выводов. Она слишком мало знала. До того как она разберётся во всём, любое необдуманное движение может привести к последствиям, о которых она потом пожалеет. Тишину нарушил голос Галатеи:  — Я рада, что мы смогли поговорить. — В её голосе по-прежнему звучала мягкость, но сквозь неё проскользнул отголосок предостережения или же прощальная нотка. — Помни, Софи, что бы ни случилось — самое важное в жизни это семья. Ты всегда можешь рассчитывать на меня. Гермиона не знала, стоит ли доверять этим словам. Но, всё же шагнула вперёд и осторожно обняла Галатею. Та не отстранилась — её объятие было твёрдым, но не жёстким, почти ласковым. Так обнимают тех, кого хотят удержать, но не могут. Волшебница прижалась к её груди, но мысли продолжали роиться. Были ли эти слова искренними? Или Галатея разговаривала с ней, как с чужаком, которого следовало удержать в пределах своей игры? — А теперь, думаю, нам стоит вернуться к гостям, — губы Галатеи изогнулись в лёгкой ухмылке. — Не думаю, что Лорд привык ждать. Волшебница улыбнулась. И они вышли в коридор. — Он не любит ждать, но он терпелив. – добавила Гермиона. Она рассмеялась, но её смех прозвучал слишком неестественно в тёмных стенах коридора. Шаги разносились эхом по каменному полу. Волшебница машинально провела рукой по платью, там, где в складках, скрытая заклинанием, находилась колба с воспоминанием. Испард, 1879. Том Волшебники перешли из гостиной в столь же мрачную столовую, где единственным светлым пятном оставалась белая скатерть, резко выделяющаяся на фоне тёмных стен и тяжёлой старинной мебели.  Они заняли свои места за длинным столом, сервированным с привычной чопорной точностью: хрустальные бокалы, серебряные приборы, аккуратно сложенные салфетки, ровные языки пламени в канделябрах. Однако на столе не было ни единого блюда. В бокалах была лишь вода, и ничего больше. Эльфы замерли в ожидании, не торопясь подавать закуски, пока в зал не войдёт хозяйка поместья. Альфард Блэк и Абраксас Малфой о чём-то спорили. Блэк держал в руках салфетку, то сгибая её, то разгибая, обдумывая слова Малфоя или просто давая рукам занятие. Голос Малфоя звучал легко, со свойственной ему насмешкой.  — Альфард, я тебе не верю. Это невозможно. Каждый чернокнижник подтвердит мои слова. Блэк слабо усмехнулся, покачав головой, и с расстановкой произнёс: — Мне не нужны подтверждения других. У меня есть свои собственные. Я не теоретик, я практик. И если я говорю, что это возможно, значит, так оно и есть. Том слушал их разговор вполуха. На самом деле его гораздо больше интересовал не спор двух чернокнижников, а то, когда, наконец, подадут обед. Он был голоден, и это раздражало. Не сам голод, а его факт, его способность отвлекать от по-настоящему важных вещей — знаний, стремлений, планов. Физическая оболочка, со всеми её потребностями, лишь мешала. Она ограничивала человека. Она ограничивала волшебника. Том вспомнил, как Софи однажды сказала, что ей странно видеть его за чем-то таким обыденным, как завтрак или чашка кофе. Намного проще ей было бы представить его убивающим маггловскую семью или создающим инферналов. Тогда он усмехнулся, но теперь задумался. Занятно. Быть может, в будущем ему действительно удалось избавиться от этих примитивных потребностей. Не есть, не спать, не чувствовать усталости. Он нахмурился, вспоминая, как выглядел в воспоминании Софи. Его кожа, лицо, руки, тело — чужое, неестественное, лишённое чего-то важного, связанного с человеческой природой. Он скривился. Но, в конце концов, разве это не малая плата за величие? Софи, значит, легко было представить, как я убиваю семью магглов?  Интересно.  С какой целью? Просто ради убийства? Разве ему когда-либо было нужно лишать жизни без необходимости? Он не тратил время на бессмысленное насилие. Если он и убивал, то исключительно из расчёта. Если смерть кого-то могла стать стратегически важным шагом, устранением преграды, запугиванием или примером для других — тогда это имело смысл. Хотя, конечно, он пользовался особо тёмными заклинаниями и против магглов, и против волшебников, когда того требовала ситуация. Чистая практика, магическое исследование, стремление к совершенству — это была некая форма науки, а не примитивная жажда крови.  Или всё же? Том усмехнулся, но его размышления прервал звук распахнувшихся дверей.  В комнату вошли Галатея и Софи Блэк. Все присутствующие поднялись, отдавая знак уважения хозяйке поместья. Лёгкий шелест ткани, чуть слышный скрип кресел — за этим жестом не скрывалось ни искреннего уважения, ни почтения, только привычная, доведённая до автоматизма формальность. Софи улыбалась, но её улыбка была неестественной. Грустной. Натянутой. Том заметил это сразу. Как и Малфой — его взгляд тоже на мгновение задержался на её лице, прежде чем он снова принял обычное беззаботное выражение. — Интересно, что ей наговорила старая карга, что она так помрачнела? — тихо шепнул Абраксас, склоняясь к Тому. — Какие выражения, Абраксас, — с иронией заметил Том. — Это же твоя родственница. — Дальняя, — уточнил Малфой, пожав плечами. — К тому же, она терпеть не может всех мужчин. Была бы её воля — все мы давно бы горели в адском огне. Фальшивая бабулька. Том искренне улыбнулся: — Ты умеешь поднять мне настроение, Бракс. Обед проходил в спокойной атмосфере, наполненной размеренными голосами и редкими звуками столового серебра. Разговоры велись в привычном кругу, обсуждая новости, интриги, магические исследования — но Том не слушал. Точнее, пропускал их мимо ушей, ловя лишь отдельные фразы, но не позволяя им отвлекать его.  В голове уже выстраивалась чёткая структура предстоящего вечера: последовательность шагов, возможные осложнения, альтернативные сценарии. Сегодня у него была запланирована встреча, и он намеревался тщательно подготовиться, продумав каждый возможный вариант развития событий. Важно было учесть все детали, исключить непредвиденные риски и, если потребуется, скорректировать ход событий в свою пользу. Время от времени его взгляд скользил по столу и задерживался на Софи. Она, как всегда, держала себя сдержанно, но он знал её достаточно, чтобы уловить изменения. Чуть более напряжённая осанка, то, как она чуть дольше, чем нужно, задерживает взгляд на пустом бокале, легкое движение пальцев по краю тарелки — мелкие, почти незначительные детали, но они говорили о многом. Она тревожилась, стараясь скрыть это, но Том безошибочно чувствовал: что-то её мучило. И он с абсолютной уверенностью знал — он это выяснит. Когда обед подошёл к концу, они вежливо попрощались с Галатеей. Абраксас коснулся её руки, произнося стандартные слова благодарности, Софи кивнула хозяйке поместья, а Том коротко попрощался, без лишних фраз. Как только они оказались за границей поместья, выражение его лица переменилось. Расслабленное спокойствие исчезло, уступая месту холодной, острой сосредоточенности. Он быстро, без лишних жестов, взял Софи за запястье и в следующий момент они исчезли, аппарировав прочь. Малфой, сохраняя внешнее спокойствие, последовал за ними. Гермиона Они аппарировали на узкую улочку Парижа, затенённую высокими стенами старых домов. Вечерний воздух был холодным, и в полумраке фонарей серый лёд на мостовой поблёскивал, скрывая под собой опасность. Как только каблуки Гермионы коснулись земли, она почувствовала, как нога скользит, теряя опору. Её пальцы мгновенно сжались вокруг запястья Тома, удерживаясь за него как за единственную точку равновесия. Он тут же развернулся к ней, его рука инстинктивно поддержала её, не дав упасть. Но в его движении не было заботы — скорее резкость, требовательность, дающая понять, что его терпение уже было на исходе. — Что сказала Галатея? Что тебя беспокоит? — спросил он без предисловий, его голос прозвучал низко, отрывисто. Гермиона смотрела на него снизу вверх, всё ещё не разжимая пальцы. Она почувствовала, как бешено колотится сердце, но вовсе не из-за страха падения. — Ничего. Всё в порядке. — она заставила себя говорить ровно, убрала руку, сделала небольшой шаг в сторону, пытаясь создать расстояние между ними. — Это был эмоциональный разговор, Галатея показала мне воспоминания с Арктурусом и… Ничего важного. Правда. Том сделал шаг вперёд — быстрый, уверенный, требовательный. В его глазах вспыхнуло что-то опасное. Гермиона хотела сделать шаг назад, но его руки уже легли ей на плечи, удерживая на месте. — Не смей лгать мне. — Его голос стал жёстче, холоднее. — Я не намерен тратить своё время на нелепые попытки скрыть очевидное. Ты для меня прозрачна, как стекло, и тебе это прекрасно известно. Говори сразу по существу, или я возьму то, что мне нужно, сам. И можешь не сомневаться — тебе вряд ли понравится, как именно я это сделаю. Том сжал пальцы, крепче, грубее, его хватка стала ощутимо болезненной. Она дёрнулась, но он не отпустил. — Пожалуйста… — в её голосе смешались боль и непонимание. — Ты делаешь мне больно. Что с ним случилось? Он злится на меня? Или причина вовсе не во мне? Почему он такой холодный? — Я не стану больше ждать. В его голосе не было раздражения. Он не кричал  — он просто сообщил ей факт. Он больше не будет ждать. Том всегда был настойчив, но сейчас в его взгляде она видела не нетерпение, а решимость. Если она не заговорит, если попытается снова скрыть правду — он ворвётся в её сознание, не спрашивая и не предупреждая. Всё было просто. Либо она скажет ему о камне, либо о воспоминании. Если же не сделает ничего, он заберёт и то, и другое. Пальцы дрогнули, когда она потянулась к спрятанной под складками платья колбе. — Прочитай. — Её голос был слишком тих, слишком ровен, она боялась выдать больше эмоций, чем следовало. — Я думаю, это тот же волшебник, кому принадлежит дневник. Она не назвала имени. Малфой стоял рядом, и Гермиона не знала, хотел ли Том, чтобы это стало известно кому-то ещё.  Он взял колбу, взгляд его на мгновение задержался на надписи. После чего Том молча спрятал её во внутренний карман пиджака. Когда он снова посмотрел на неё, его черты смягчились. Неуловимо, незаметно, но Гермиона почувствовала это. На какую-то долю секунды ей показалось, что напряжение в его взгляде исчезло, будто он был доволен тем, что всё-таки получил ответ. Холодные пальцы коснулись её лица, и на этот раз в его движении было больше нежности, чем властности. — Ты ведь не хотела это от меня скрыть? Голос его был мягким, даже ласковым, но в этом вопросе слышалось не просто желание узнать правду. Этот голос… этот тон… Гермиона не ответила. Она знала, что если заговорит, он поймёт, что она лжёт. Её молчание длилось лишь краткий миг, но этого было достаточно. Том почувствовал ложь ещё до того, как она сформировалась у неё в мыслях. Его взгляд вновь изменился, став острее, холоднее. Он не отдёрнул руку, но его пальцы скользнули ниже, крепче сжав её лицо, вынуждая поднять глаза. — Я не доверяю Блэкам. И даже если ты не принадлежишь им душой, твоя кровь говорит за тебя. Его голос теперь был другим. Слова звучали отточенно, жёстко, в них не осталось ни следа мягкости, что была минуту назад. — Так что только попробуй дать мне повод усомниться в тебе, и я сделаю то… Но он не договорил. Потому что увидел её глаза. Боль. Не страх, не сопротивление — боль. Том мог заставить её бояться, но он не хотел видеть в её взгляде это выражение.  Его пальцы разжались, но едва Гермиона начала ощущать свободу, как он неожиданно притянул её к себе, не оставляя ни пространства, ни возможности отстраниться. Она задержала дыхание. Он держал её слишком крепко. Ещё секунду назад он говорил жестоко, холодно, безжалостно. Его слова были словно удары. Он причинял ей боль не только словами, он причинял ей физическую боль. А теперь… Эта резкая перемена сбивала с толку. Как можно за одно мгновение перейти от грубости к этому молчаливому жесту, от холода к теплу, от безжалостности к чему-то нежному?  Гермиона не понимала, что сейчас говорит о нём больше — его жестокость или этот неожиданный, необъяснимый порыв. — Прости меня. — Слова сорвались с его губ негромко, но проникли в неё глубже, чем он, возможно, хотел.  — Конечно. Конечно, ты бы не стала… — прошептал Том. Она не знала, кого он убеждает — её или себя. Том сильнее прижал её к себе, пытаясь удержать этот момент в реальности, не дать ему рассыпаться в пустоте.  А потом, так же внезапно, он отстранился, будто ничего не произошло, и в следующий миг его лицо снова стало холодным и непроницаемым, безразличным ко всему, что только что произошло между ними. Как будто этих минут не было вовсе. Что с ним происходит?  Или это со мной? Мы меняемся. Оба.  Или, может быть, он не меняется вовсе — это я постепенно растворяюсь в нём, теряя границы, сливаясь с его тьмой.  И что, если я не хочу останавливаться?