Вторая жизнь Гермионы Грейнджер

Семьдесят восьмая глава Время близилось к полуночи, и в окнах маггловской пятиэтажки, затерявшейся среди безликих зданий одного из спальных районов Парижа, почти не осталось света. Город спал, окутанный туманом и вязкой тишиной, лишь изредка нарушаемой удалённым гулом автомобилей. Магглы даже не подозревали, что в подвале их, казалось бы, ничем не примечательного дома скрывается заведение, куда им никогда не суждено было попасть — элитарный дуэльный клуб чистокровных волшебников. Даже если бы случайный прохожий каким-то чудом заметил неприметную дверь и осмелился бы войти, он не успел бы понять, что перед ним развернулся иной мир — мир, пропитанный магией, властью и роскошью. Его жизнь прервалась бы в тот же миг, и он навеки исчез бы во тьме, так и не дождавшись рассвета. Пока наверху серый маггловский дом утопал в тишине, окутанный сонной неподвижностью, за этими стенами только начиналась настоящая жизнь. Здесь мерцали свечи в хрустальных люстрах, в воздухе вились терпкие спирали табачного дыма, в бокалах плескались лучшие вина. Волшебники, принадлежащие к магической элите Европы, собирались здесь не только ради удовольствия — до полуночи в этих стенах вершилась политика, плелись интриги и заключались судьбоносные сделки. Но когда все клятвы были скреплены, договоры подписаны, а важные слова сказаны, клуб раскрывал свою другую сторону. Наступало время расслабления, утончённого и неспешного, но не менее значимого. Несколько часов назад клуб представлял собой исключительно мужское общество — собрание волшебников, чья сила определяла судьбы семей и магических династий. Теперь же в воздухе витал сладкий аромат женских духов, раздавался смех и кокетливые голоса.  Пленительные силуэты скользили между столиками, касаясь прохладными пальцами мужских запястий. Эти женщины не были жёнами или невестами. Но они знали своё место и свою роль: скрасить ночь, наполнить вечер кокетством и создать иллюзию удовольствия. Дуэльный подиум всё реже привлекал волшебников. Те, кто осмеливался ступить на него, больше не сражались всерьёз — они лишь демонстрировали своё мастерство, играя с опасностью, но избегая настоящего риска. Даже после нескольких бокалов виски, их палочки двигались с привычной точностью и заклинания разрезали воздух безошибочными вспышками. Гул голосов становился всё громче. Смех, спор, тосты, обрывки разговоров — этот шум наполнял зал, превращая его в пульсирующую, живую картину. Чтобы приглушить его и сделать вечер ещё более томным, зазвучала джазовая музыка — медленная, обволакивающая, с соблазнительными нотами саксофона. Свет стал темнее, приобретая глубокий рубиновый оттенок. В нём лица казались загадочнее, тени — гуще, прикосновения — смелее. Этот свет не скрывал, но и не выдавал, создавая зыбкую грань между реальностью и иллюзией. Джаз проникал под кожу, растворялся в бокалах с виски, в лёгком касании пальцев к стеклу. Терпкое послевкусие алкоголя смешивалось с дымом сигар, прячась в полумраке ночи. И, казалось, что время растеклось, потеряв привычные границы. Здесь никто не спешил. Здесь никто не думал о том, что будет утром. На диванах глубокого цвета бордо, расставленных полукругом вокруг низкого столика, сидели одни из самых опасных тёмных волшебников современности. Их имена шептали с осторожностью, их боялись, перед ними склоняли головы — и те, кто осмеливался перечить, исчезали бесследно. Они были элитой магического мира — аристократами, наделёнными властью, которую невозможно было оспорить, и жестокостью, которая не знала границ. Антонин Долохов сидел расслабленно, вытянув одну ногу вперёд и перекинув руку через подлокотник дивана. Белая рубашка плотно облегала его руки, подчёркивая жилистые, сильные предплечья. Рукава были закатаны до локтей, а на левом, чуть выше запястья, под светом красных ламп проступал тёмный знак — Чёрная Метка. Напоминание о том, что его преданность давно отдана, и сомневаться в этом не стоит. Долохов никогда не прятал свою принадлежность к тем, кто правил из тени. Он гордился этим.  На губах играла насмешливая улыбка, в глазах горел неясный огонёк — то ли скуки, то ли любопытства, то ли предвкушения. В этом клубе он был своим. В этом мире он чувствовал себя как рыба в воде, потому что был его частью. Долохов не нуждался в статусе, фамильных кольцах или гербах. Его власть не строилась на наследии. Она была выстроена на страхе. Те, кто слышал его имя, знали, что он убивал. Много. Жестоко. Бесшумно.  Он мог уничтожить одним заклинанием, но если требовалось — не гнушался и более грубых методов. Нож в его руках был не менее смертоносен, чем палочка. Он знал, как легко перерезать кожу, знал, где проходит артерия, знал, насколько мало усилия требуется, чтобы забрать жизнь. Но сейчас, в этот момент, он лишь лениво наблюдал за клубом, словно разглядывая интересное представление. В какой-то миг его взгляд скользнул по залу, задержался на чем-то — или ком-то, — а затем вернулся обратно, и его улыбка чуть расширилась. Он бросил короткий взгляд на Абраксаса, затем на Тома, а после позволил себе задержать его на ней. В зелёных глазах мелькнула непривычная для него теплота — мимолётная, почти незаметная. Его взгляд был пронизывающим, но не выдавал намерений. Он никогда не выдавал. Антонин Долохов был убийцей. Но самое страшное в нём было не то, что он убивал. А то, как сильно он это любил. Рядом с Долоховым сидел волшебник, который во всём был его противоположностью. Не такой хищный, не такой безрассудный, но оттого не менее опасный. Если Долохов брал силой, то Абраксас Малфой предпочитал действовать иначе — тонко, методично, без суеты. Он сидел, слегка наклонившись вперёд, легко опираясь локтем о колено. Его костюм — идеально сидящий, сшитый на заказ из дорогих тканей — подчёркивал его осанку и широкие плечи, но главное, что он подчёркивал, — это статус. Абраксас Малфой никогда не скрывал, кто он. Напротив, он позволял каждому жесту, каждой детали внешнего вида говорить за него. Блеск перстня с фамильным гербом, дорогие запонки, холодный аромат его одеколона — всё в нём внушало ощущение власти и непоколебимой уверенности. Абраксас знал: в этом мире можно купить всё и каждого. Деньгами, влиянием, страхом. Люди — всего лишь ресурс, инструмент, который можно использовать, когда это становится выгодно. Он был прирождённым легилиментом, искусным чернокнижником и манипулятором, который читал собеседников лучше, чем они понимали себя сами. Он дотронулся пальцами до своего перстня, будто проверяя, на месте ли его символ власти, а затем перевёл взгляд на неё. В серых глазах промелькнула тень сожаления: “Что ж, теперь у тебя нет дороги назад.” Но она мгновенно исчезла, сменившись широкой, фирменной улыбкой. Той самой, что появлялась, когда он видел очередную возможность взять от ситуации всё, что ему было нужно. Напротив них сидел Том Марволо Рэддл — тот, кого не нужно было представлять. Тот, чьё имя не произносили вслух те, кто хотел жить дольше. Лорд Вольдеморт.   Его взгляд оставался неподвижным, холодным, тёмным, словно вбирал в себя пространство. Ему не нужно было участвовать в разговоре, чтобы контролировать его. Он молчал, но его присутствие висело в воздухе, тяжелым, осязаемым грузом, не оставляя ни единого шанса забыть, кто здесь главный. Без него дуэт Долохова и Малфоя просто не мог бы существовать. Их пути никогда бы не пересеклись естественным образом: один — безжалостный убийца, ведомый инстинктами и кровью, другой — холодный стратег, предпочитающий использовать интеллект и влияние. Они жили в разных мирах, принадлежали к разным кастам тёмного искусства. И всё же они сидели за одним столом, связанные не только общей идеологией, но чем-то куда более прочным. Рэддл знал, как сплести воедино судьбы несовместимых людей. Он искал между ними точки соприкосновения и превращал их в неразрывные узы, создавая баланс между хаосом и расчетом, грубой силой и изощрённой манипуляцией. Этому он научился ещё в Хогвартсе. Тогда, будучи учеником, он уже собирал вокруг себя людей. Он брал тех, кто искал признания, кто был недоволен системой, кто хотел большего. Дружба? Верность? Нет. Всё было куда сложнее. Он давал им нечто большее — смысл. Убеждал, что они избраны, что вместе они смогут изменить магический мир. Для кого-то он становился наставником, для кого-то старшим братом, для кого-то — единственным человеком, чьё мнение действительно имело значение. Но дружбы в этом не было. Дружба подразумевает равенство. А он никогда не ставил себя на один уровень с другими.  Рэддл создавал связи, крепче любых родственных уз. И неважно, сколько времени прошло, кто и каким был прежде — если он выбирал человека, тот становился его. Безвозвратно.  Абраксас Малфой и Антонин Долохов были такими же разными, как ночь и день. Их противоположности могли бы сделать их врагами, но Том знал, как превратить разницу в силу. Теперь они были связаны не только его властью, не только общей идеей, но и друг с другом. Друзья, братья — не по крови, но по судьбе. Связанные навсегда, скреплённые клятвой, запечатлённые меткой. Чёрной меткой. Его меткой. Но если бы кто-то взглянул на этот стол со стороны, его внимание, скорее всего, привлекла бы не власть, сосредоточенная в этих троих. А она. Невысокая, хрупкая блондинка, сидевшая среди опаснейших мужчин этого мира, выглядела здесь так же естественно, как драгоценный камень в золотой оправе. Её изящные пальцы иногда поправляли прядь волос, улыбка касалась губ, но не задерживалась в глазах. В её взгляде не было ни страха, ни растерянности, ни наигранного восхищения. Она не выглядела ни пленницей, ни жертвой, ни игрушкой. Но кем она была на самом деле? Случайным украшением этого вечера? Или его полноправной частью? Кто-то, глядя на неё, мог бы подумать, что она оказалась здесь случайно, что стала жертвой обстоятельств, заблудившейся в мире, который ей не принадлежит. Другие, более проницательные, догадались бы, что никто не попадает за этот стол случайно. Она улыбалась — мягко, легко, будто вовсе не замечала того, кто её окружает. Но была ли она одной из них? Гермиона — Ну наконец-то, — протянул Малфой, с удовлетворением откидываясь на спинку дивана. Он коротко сжал кулак, а затем резко разжал пальцы, словно прогоняя накопившуюся усталость. — Я уже начинал опасаться, что эти господа проведут с нами весь вечер. Скользнув ладонью по лацкану идеально сидящего пиджака, он неторопливо оглядел зал. Затем легким взмахом пальцев подозвал официантку. Она шла к ним кошачьей походкой. Рыжие волосы были аккуратно заколоты на затылке, но несколько непослушных кудрей выбились из прически, обрамляя её лицо. — Что для вас, месье? — её голос был тёплым, с оттенком флирта. — Шампанского, — Малфой улыбнулся, но в голосе прозвучало нетерпение, будто само ожидание уже было для него излишней любезностью. — А мне что-нибудь из закусок, — Долохов, сидя в той же расслабленной позе, слегка приподнял взгляд на официантку. — Что у вас есть сегодня? — Позвольте предложить тарталетки с копченым лососем и муссом из сыра, гратен из картофеля с трюфельным маслом, а также гусиный паштет с багетом, месье, — с улыбкой ответила она, её голос звучал отточенно, словно заученный текст. — Отлично. Мне подойдёт. — Долохов склонил голову, уголки его губ изогнулись в ухмылке. — Я не привередлив, дорогая. Он подмигнул ей, и она, чуть опустив голову, с улыбкой скрылась в полумраке зала. Долохов достал серебряный портсигар, ловким движением вытащил одну сигарету и зажёг её щелчком пальцев. Густой дым растёкся в воздухе. Малфой повернулся к Гермионе, наблюдая за ней с лукавой улыбкой. — Я долго гадал, как именно ты избавилась от Сангвини, — он провёл пальцами по своему перстню. — Теперь, наконец, моё любопытство удовлетворено. Ты его соблазнила, а затем воспользовалась моментом и рассекла ему горло одним точным взмахом ножа.  — Соблазнила его? — Гермиона усмехнулась. — Мерлин с тобой, Абраксас. Я лишь наложила на него Империус. Малфой нахмурился, приподняв бровь. — Империус? На Сангвини? — недоверие в его голосе было почти оскорбительным. — Ты уверена, что сейчас не приукрашиваешь историю? — Именно это я и поняла, когда мой Империус почти не возымел эффекта. — спокойно ответила Гермиона, опуская ладонь на бархат дивана. — Единственная причина, по которой заклинание хоть как-то сработало, заключалась в том, что он был пьян… и, возможно, в том, что удача в тот вечер оказалась на моей стороне. Она пожала плечами, задумчиво поглаживая запястье. — Остальное сделал за меня аконит. Долохов выпустил кольцо дыма, наблюдая, как оно поднимается вверх, распадаясь в алом полумраке. — Как же это было забавно… — с тенью искреннего восхищения протянул он, взглянув на неё поверх сигареты. — Один из самых безрассудных поступков, которые мне доводилось видеть. А мне довелось повидать многое. Гермиона поморщилась, отмахиваясь от дыма. — В тот момент я была бы благодарна за твою помощь, Антонин, — заметила она, кокетливо наклоняясь вперёд. В её голосе скользнула легкая укоризненная нотка. — Но, как я помню, ты предпочёл просто наблюдать, как на нежную и ранимую женщину бросается нечто огромное и звероподобное. — Ты первая напала на него, дорогая, — Долохов ухмыльнулся, опираясь на подлокотник. — Он всего лишь защищался. Но прежде чем он успел продолжить, Том, до этого казавшийся безразличным к разговору, внезапно оборвал его. — Я не верю, что вы оба решили сейчас обсуждать столь неприятную для меня ситуацию, — его голос был мягким. Он не повышал тон, но каждое слово звучало с той самой ледяной размеренностью, которая не оставляла сомнений в его намерениях. Том чуть повёл плечами, сцепив пальцы. — Или вы всерьёз полагаете, что если мы находимся среди прочих волшебников, в другой стране, за пределами Британии, я не найду способа напомнить вам, что именно я думаю о подобной опрометчивой глупости? Расслабление мгновенно исчезло. Гермиона не двигалась, её пальцы так и остались на бархатной обивке дивана. Долохов не шевельнулся, лишь на мгновение замедлив дыхание. Даже Абраксас, только что столь беззаботно улыбавшийся, замер, на его лице появилось выражение хладнокровного, подчёркнуто внимания. И только Том оставался неизменным. Он спокойно оглядел их троих. Затем, качнув головой, перевёл взгляд на Малфоя, на Долохова, наконец — на Гермиону. В воздухе на мгновение запахло терпким вином и лёгкими цветочными духами — официантка приблизилась незаметно, появившись рядом в нужный момент. Опустив бокалы на стол с помощью магии, она аккуратно поставила бутылку шампанского перед Малфоем. — Желаете, чтобы я наполнила бокалы, месье? — её голос был мелодичным, с лёгким акцентом, и улыбка в глазах выдавалась кокетливой. Абраксас уже собирался ответить, но Том, перехватив инициативу, заговорил первым. — Нет, спасибо. Официантка поклонилась и, не задавая лишних вопросов, тихо удалилась. Том поднялся, скользнув безразличным взглядом по бутылке шампанского, и взял её в руки. Одним лёгким движением пальцев он сорвал проволочную уздечку, вытянул пробку, и в воздухе раздался мягкий, но отчетливый хлопок, нарушивший томную вязкость вечера. Пена взметнулась к горлышку и скатилась вниз, оставляя влажные следы на стекле. Гермиона наблюдала за каждым его движением, но взгляд её блуждал не столько по бутылке, сколько по его пальцам — сильным, уверенным, привычным к контролю. Казалось, даже в таком простом жесте, как открытие шампанского, таилась власть. Он взял первый бокал и начал наполнять его плавным движением. Золотистая жидкость, с игристыми пузырьками, растекалась по стеклу, шурша, будто шелестящая ткань. — Но я, пожалуй, прощу вам эту оплошность, — наконец произнёс Том, прерывая тишину своим бархатистым, ровным голосом. На губах мелькнула лёгкая, почти насмешливая улыбка. — У меня сегодня хорошее настроение. Вы превосходно справились, и я вами доволен. Всё прошло… даже слишком хорошо. Гермиона не шелохнулась, но внутри неё пронеслось слишком много вопросов.  Он говорит о том, что простил нам наш разговор о Сангвини? Или простил сам факт его убийства? Или быть может, он говорит о том, что простил мою ночь у Долохова? Том взял её бокал. Шампанское стекало по стенке хрусталя, когда он наполнял его, не сводя с неё взгляда. — Твой Круцио был весьма впечатляющим, — произнёс он негромко, отмечая между делом. На губах мелькнула полуулыбка, но в ней не было ни теплоты, ни одобрения — лишь холодное удовольствие. — Леруа запомнит его надолго. Гермиона замерла, и в её голове вспыхнули воспоминания. Она ясно увидела, как его тело выгибалось в мучительной судороге, как страх на мгновение вспыхнул в его глазах, как её собственная рука не дрогнула, когда она соткала заклинание с той жестокостью, которая не была ей свойственна. Она сделала это. Потому что так требовала ситуация. Потому что так было правильно. Но так ли это было на самом деле? Совесть мучила её весь вечер. Не из-за Леруа — он заслужил это. Он унижал её, унижал женщин в целом, он пытался применить к ней Империус. Даже если его намерения не достигли цели, сам факт был для неё омерзителен. Он заслужил Круцио. Она повторяла себе это снова и снова. Но в глубине души она знала: дело было не только в нём. Круцио Леруа был не местью. Он был доказательством. Очередной попыткой загладить свою вину. Очередной попыткой заслужить внимание Тома, его похвалу, его признание. Гермиона всё ещё чувствовала угрызения совести из-за проведенной ночи у Долохова. Да, у них ничего не было. Она просто уснула на его диване, пьяная, вымотанная, не раздумывая о последствиях. Но теперь последствия оказались куда глубже, чем она ожидала. Она не могла понять, что именно изменилось, но знала одно: Том был другим. Он не выразил недовольства. Не задал вопросов. Не упрекнул её. Но именно это и тревожило её. Его безразличие, его холодная отстранённость, его невидимая, но ощутимая дистанция — всё это сковывало её, одновременно вызывая странное, неосознанное желание. Чем равнодушнее он становился, тем больше она хотела, чтобы он снова посмотрел на неё, как прежде. С той самой тёмной жадностью, которая сжигала её изнутри в моменты близости. Гермиона поймала себя на мысли, что весь вечер она пыталась ему угодить. Каждое её движение, каждый поступок, даже её дуэль с Леруа — всё это было не просто игрой, не просто выполнением приказа. Она стремилась доказать ему, что достойна быть рядом. Удалось ли мне? Она медленно вдохнула, отгоняя ненужные мысли, и подняла глаза на него. Том стоял перед ней, держа её бокал, а на его лице всё ещё играла усмешка.  Он протянул ей шампанское. Когда их пальцы соприкоснулись, от прикосновения холодного стекла и его руки по её коже пробежало тепло. В глазах Тома промелькнул блеск — насмешливый, пронизывающий её насквозь. Гермиона взяла бокал и сделала глоток. Шипящие пузырьки приятно защекотали нёбо, растекаясь по языку терпкой сладостью. А он продолжал наблюдать за ней, не отводя взгляда, будто знал о её мыслях больше, чем она сама. — Я уже выпила достаточно, но совершенно не чувствую действия алкоголя, — задумчиво произнесла волшебница, рассеянно наблюдая, как пузырьки поднимались на поверхность её бокала, лопая в алом свете. Долохов усмехнулся, извлекая из кармана крошечный стеклянный флакон. — Это эффект зелья, которое я дал тебе перед встречей, — пояснил он, склоняя флакон и позволяя нескольким каплям сорваться в их бокалы. Струйки ярко алого цвета расползлись в шампанском, окрасив его в густой, насыщенный оттенок крови. Что-то внутри Гермионы шевельнулось, тень на краю сознания. Невнятный шёпот, неуловимая догадка. Бокал в её руке вдруг показался слишком тяжёлым.  Пальцы сильнее сжались на ножке хрусталя, но прежде чем мысль успела обрести форму, её прервал Малфой: — Мы на работе не пьём, — сказал он, покачивая бокалом в руке, — по крайней мере, в большинстве случаев. Но рабочий день окончен, и теперь мы вправе насладиться заслуженным отдыхом. Долохов вскинул бокал, его глаза вспыхнули под красным светом ламп. — За удачный вечер, — произнёс он негромко. — До дна! Абраксас и Том, не меняясь в лицах, последовали его примеру. Гермиона взглянула на свой бокал, и снова что-то странное кольнуло её изнутри. Жидкость в хрустале больше не напоминала шампанское. Она напоминала кровь. Не просто красное вино, не тёмный напиток, а нечто большее. Она знала, что это глупо. Знала, что алый свет ламп только усиливает этот эффект. Но не могла избавиться от мысли, что бокал в её руке — это что-то большее, чем просто алкоголь. Что он означает что-то. Том сделал глоток. Она сглотнула и выпила следом. Горечь напитка разлилась по её языку, но в этом вкусе было что-то тягучее, медное, металическое. Или мне только показалось? Музыка, звучавшая в зале, вдруг изменилась. Мягкий саксофон внезапно исказился, в нём появилось нечто жёсткое, беспокойное. Голос Абраксаса пронзил пространство, разрушая её странные мысли: — Ты не выглядишь довольным, Том. Что-то тебя беспокоит? Это был один из тех редких моментов, когда Том пребывал в расположении духа, достаточно хорошем, чтобы позволить своим приближённым некоторую вольность. Долохов и Малфой отлично знали границы дозволенного: они чувствовали его настроение безошибочно и никогда не переходили ту тонкую грань, за которой начиналось непрощаемое. Они знали, когда следует говорить с ним почтительно, официально, отдавая должное его власти, а когда можно позволить себе неформальность, позволить себе назвать его по имени — привилегия, которой не обладал никто за пределами очень узкого круга. И всё же, несмотря на годы преданности, несмотря на доверие, выстроенное не на дружбе, а на абсолютном понимании силы, они продолжали видеть в нём не просто своего Лорда, но и друга. Или, по крайней мере, того, кто когда-то им был. Возможно, в глубине души они всё ещё держались за эту иллюзию, зная, что он давно уже не тот юноша, с которым они впервые обменялись насмешками в коридорах Хогвартса. А он? Считал ли их друзьями? Вероятно, нет. Не теперь, не после всего. Дружба была привилегией слабых, тех, кто искал в других поддержку и утешение. Том не нуждался ни в том, ни в другом. Ему не нужны были союзники, ему нужны были орудия. Но он допускал их рядом, позволял им больше, чем остальным. А это, в его понимании, значило гораздо больше, чем дружба. Том спокойно отставил бокал. — Меня не покидает ощущение, что всё прошло слишком гладко, — произнёс он неторопливо, с той ленивой сосредоточенностью, которая всегда означала, что он уже обдумывает возможную ловушку. — Это тревожит меня больше, чем если бы что-то пошло не так. Гермиона почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Это совпадение? Или нечто большее пытается сказать мне, что мы действительно свернули не туда? Она вдруг поймала себя на мысли, что эта тревога была не его, а её собственной. Что-то происходит. Что-то изменилось. Ещё секунда — и, возможно, её мысль сложилась бы в нечто чёткое. Но в этот момент Долохов с ухмылкой щёлкнул портсигаром. — Мой Лорд? Он протянул его Тому. Этот звук — щелчок металла, шорох табака — разорвал тишину её мыслей, точно нож. Том лениво взял одну сигарету, щёлкнул пальцами, позволяя магическому огоньку вспыхнуть на кончике, и глубоко затянулся. Белёсое облако медленно поднялось вверх, растворяясь в красном свете. Гермиона смотрела, как дым вился в воздухе, как очерчивал невидимые фигуры, распадаясь, исчезая.  Она почувствовала что-то.  Не тревогу.  Не страх.  Зов. Как будто этот момент, этот запах дыма, этот полумрак, этот красный свет — всё это должно было случиться. Как будто её ведут по тонкой, незримой нити, сплетённой давно, куда раньше, чем этот вечер. Судьба? Она отогнала эту мысль. Но в глубине души знала: это не просто случайность.  Гермиона отвела взгляд, но в тот же миг Том притянул её ближе. Просто так. Без лишних слов. Он не смотрел на неё, его внимание было приковано к Малфою и к Долохову. Но его рука на её талии была единственной реальностью, которая в этот момент имела значение. Его тепло. Его аромат. Кедр, сандал, терпкий дым. Все тревожные мысли рассыпались, испарились, превратились в пустоту. Гермиона позволила себе опереться на него, закрыв глаза на одну секунду. — В последнее время наши планы кто-то методично разрушает, — протянул Абраксас, приглаживая волосы. — Может, именно поэтому ты ждёшь подвоха. Том неспешно сделал новую затяжку. Дым вязким облаком поднялся вверх, вновь смешиваясь с красным светом ламп. — Возможно, — протянул он с лёгкой задумчивостью. — Но даже крысы не нападают, если знают, что перед ними змея. Абраксас приподнял брови. — Крысы, как известно, коварны, Том. Они не нападают. Они грызут по кусочку, пока ты не замечаешь, что остались одни кости. Гермиона вздрогнула. В этот момент к их столику бесшумно подошла официантка, и её кошачье движение отвлекло внимание. На серебряном подносе покоились тонкие ломтики сыра — зрелого камамбера, пикантного бри и солоноватого рокфора. Между ними лежали тёмно-красные грозди винограда, словно россыпь драгоценных бусин. В центре подноса дымился гратен из картофеля с румяной, хрустящей корочкой, источая насыщенный сливочный аромат. Рядом расположились тарталетки с копчёным лососем и муссом из выдержанного сыра. Завершал композицию небольшой фарфоровый сосуд с гусиным паштетом, к которому подавались тонкие ломтики багета — хрустящие и тёплые, словно только что вынутые из печи. Официантка ловко расставила угощение, затем добавила новые бокалы для виски. Прежде чем уйти, она потянулась за пустым стаканом возле Долохова, наклоняясь чуть ниже, чем требовалось. Её рука на мгновение задержалась на стекле, а когда она забирала стакан, её запястье скользнуло слишком близко к его пальцам — едва ощутимое касание, но в нём было больше откровенности, чем в любом слове. — Позвольте, месье, — её голос прозвучал кокетливо, и в уголке губ мелькнула слишком смелая улыбка. Антонин медлил с ответом, позволяя ей выдержать паузу. Его взгляд задержался на ней, а в глубине глаз вспыхнул знакомый огонёк — не ответное желание, но азарт игрока. Он наклонил голову, давая понять, что замечает её старания, но не торопится поощрять. Официантка выпрямилась, взяв стакан, и прежде чем развернуться, задержалась на долю секунды, будто проверяя, последует ли за этим что-то ещё. Но Долохов не сказал ни слова, лишь потянулся за новым бокалом. Абраксас взял вилку, подцепил ломтик камамбера и театрально вздохнул. — Я хорош собой, я богат. Нет, не просто богат, а неприлично богат, даже слепой это увидел бы. — Он бросил насмешливый взгляд на Долохова. — И, разумеется, эта недалёкая девица решает заигрывать не со мной, а с тобой. Какая чудовищная несправедливость. Мир, увы, не всегда благоволит к тем, кто этого достоин. — В этой жизни, Бракс, деньги далеко не самое главное, — протянул он с хитрой усмешкой. — Да и кто вообще сказал, что я не богат? Разве отсутствие перстней на каждом пальце делает меня беднее? Или для этого непременно нужно сверкать, как рождественская ёлка? Абраксас прищурился. — Ты намекаешь, что я тщеславен? — Нет, я это утверждаю, — легко парировал Антонин. — К тому же ты сегодня позорно проиграл минимум две дуэли. А женщины не любят слабых. Абраксас повёл плечами, с непроницаемым лицом отправляя в рот кусочек закуски. — Я бы не назвал себя слабым, Антонин. — Конечно. — Долохов ухмыльнулся. — Ты бы назвал себя «тактически уступившим». Волшебники рассмеялись. Но взгляд Малфоя тут же стал серьёзным, как только он снова посмотрел на Тома. В его глазах читалась не тревога, но осторожность, не страх, но понимание. — Тебе нужно расслабиться, Том, — негромко произнёс он, наполняя его бокал янтарной жидкостью. — Выпей. Это, в конце концов, достойное завершение вечера. Том окинул взглядом глубокий цвет виски, а затем, не раздумывая, взял бокал и сделал внушительный глоток. Жгучее тепло разлилось по горлу, но он не дрогнул, лишь медленнее вдохнул. — Расслабиться? — Том всматривался в бокал, будто всерьёз размышляя над предложением. — Какое заманчивое искушение… Жаль, что я слишком разумен, чтобы ему поддаться. Малфой усмехнулся, но не ответил. Следующим глотком Том допил остатки виски, затем, не торопясь, отставил бокал на стол, поднялся и уверенно направился к выходу из зала. Гермиона наблюдала, как красный свет ламп окрасил его тёмный силуэт оттенками крови. В этом было что-то неестественно правильное. Будто он шагнул в тень, которая всегда принадлежала ему. Она потянулась за кусочком сыра, но в последний момент передумала, вместо этого взяла бокал с шампанским и сделала большой глоток. Вкус был терпким, но почему-то совсем не освежал. Внутри беспокойство, липкое и неотступное, как чья-то чужая тень за спиной. Она никак не могла его подавить. Гермиону мучили сомнения. Я приняла правильное решение? Тишина в её мыслях ответила ей безразличием. Да, я хочу этого. Она заставила себя повторить это ещё раз. Я хочу этого. Он хочет этого. Этого достаточно. Должно быть достаточно. Музыка в зале вдруг изменилась — в её нотах проскользнуло что-то зловещее, будто предостережение, услышанное на грани реальности. Или это лишь её воображение, сыгравшее с ней жестокую шутку? Пальцы сильнее сжали ножку бокала, а сердце отбило неровный ритм, пропуская удары. — Почему ты убила Сангвини? — спросил Малфой, лениво отправляя в рот еще одну тарталетку, тем самым беззастенчиво вырывая её из тягучего водоворота мыслей. — Он был твоим другом? — её голос прозвучал мягко, но в самой интонации проскользнула насмешка. — Или ты решил скорбеть по каждому чудовищу, которое встретишь на своём пути, Абраксас? Гермиона не дожидалась ответа. Она поднялась, ощущая дрожь в ногах. Шаг за шагом, осторожно она отошла от столика — но внутри каждое движение отзывалось напряжением, будто под её ступнями тянулась хрупкая поверхность льда, готовая треснуть в любой момент. Она не собиралась убегать. Просто воздух здесь вдруг стал слишком густым, слишком жарким, а красные блики света, отражаясь в бокалах, больше походили на алые следы крови.  Гермиона шагнула к выходу, ладони вспотели, словно тело знало то, что сознание пыталось игнорировать. А эмоции… О них не стоило даже думать. Ещё немного — и голос дрогнет, ещё миг — и её выдаст предательская влага на ресницах. Волшебница глубоко вдохнула, задерживая воздух в лёгких, пытаясь затопить свою панику, затем медленно выдохнула и, не оглядываясь, вышла в вестибюль. Здесь было иначе. Тише.  Светлый мрамор стен, ровный свет ламп, ни единого намёка на алые отблески дуэльного клуба. Но это не приносило облегчения, скорее усиливало контраст. Гермиона сделала ещё один вдох и подошла к двери. Остановилась. Тонкие нити тревоги стянули сознание, но не было ни времени, ни желания разбираться с их природой. Она толкнула дверь. И оказалась в комнате для джентльменов.  Помещение встретило её ослепительной, стерильной белизной. Стены и пол, облицованные мрамором, казались сияющими, а белые фарфоровые умывальники, вытянутые в ряд, отражали свет медных светильников. Почти всё здесь было белым: резные рамы зеркал, уходящие к самому потолку, гладкие, холодные поверхности. Лишь редкие детали — тёмное золото кранов, медь светильников, латунные ручки на дверях — нарушали это безупречное совершенство, словно случайные мазки краски на пустом холсте. Чёрное платье Гермионы выделялось здесь так, будто его контуры были нарочито подчёркнуты — резкие, чуждые, несовместимые с окружающей её белизной. Она сама словно тень, случайно попавшая в этот залитый светом мир, нарушавшая его порядок. Но ведь она была здесь. Она пришла сюда сама. В зеркале напротив отразился её силуэт — женщина в чёрном посреди белого пространства, фигура, застывшая на пороге, между чем-то прежним и тем, что ждало впереди. Она смотрела в собственные глаза и не узнавала их. Или, может, просто не хотела узнавать. А может дело в том, что они никогда не принадлежали ей.  Последние сомнения таяли, но тень их ещё дрожала на лице, будто последнее предостережение. В этот момент ручка двери напротив повернулась, и в помещение шагнул Лорд Вольдеморт. Белизна комнаты преломилась, словно искажённое зеркало, и Гермиона почувствовала, как белое и чёрное внутри неё необратимо смешались, как два цвета, которые больше нельзя было разделить. На его лице промелькнуло удивление, смешанное с усмешкой, сам факт её появления здесь был для него забавной неожиданностью. — Софи, это мужской туалет, — спокойно заметил он, подходя к умывальнику и откручивая воду. — Я хочу этого, — её голос звучал твёрдо, но взгляд был прикован не к нему, а к его отражению в зеркале. Том медленно повернул голову, лениво скользнул по ней взглядом, а затем, с тенью усмешки, снова посмотрел в зеркало — неторопливо, с явным удовольствием, смакуя каждую секунду её ожидания. — Не то чтобы я был против, — протянул он, а холодные струи воды стекали по его длинным пальцам. — Ты ведь знаешь, что кровать для меня вопрос не принципиальный. Но общественный туалет? Ты уверена, что это то, чего ты хочешь? — Я хочу Метку, — произнесла она. Руки Тома на мгновение замерли, а затем он закрутил кран. Вода стихла, оставив после себя только глухую тишину. Он вытер ладони, затем поднял на неё внимательный, пронзительный взгляд. — Повтори. — сказал он без мягкости в голосе. Том желал услышать это вновь, убедиться, что не ослышался, что она действительно осмелилась сказать именно это. — Чёрную Метку, — повторила она ровно. Он шагнул вперёд, и пространство между ними сузилось. Гермиона не отступила. Она лишь чуть выше подняла подбородок, встречая его взгляд без колебаний. Том внезапно схватил её за запястье и рывком притянул к себе, сдавливая тонкие кости и причиняя боль. Это не было необходимостью — она не сопротивлялась, не пыталась вырваться, но он всё равно сделал это. Её лицо не дрогнуло, даже когда боль вспыхнула в руке. Пальцы Тома скользнули к её предплечью, точно по тому месту, где у его последователей была Метка. — Это будет больно, — негромко произнёс он, но в голосе не было сочувствия. — А ты думаешь, что всё это время я не чувствую боли? — в её глазах мелькнуло что-то тёмное, надломленное. — Моё сердце, моя душа — их разрывают сомнения, они горят в этом вечном огне, где каждая мысль становится пыткой. Я устала сражаться с самой собой. Я больше не хочу этого. Я больше не могу. Том смотрел на неё внимательно, вслушиваясь не только в её слова, но и в саму суть её отчаяния. — Метка не избавит тебя от боли, — его голос прозвучал ровно, холодно, без намёка на жалость. — Нет, — повторила она, глядя на гладкую, незапятнанную кожу предплечья. — Но ты избавишь. Том разжал пальцы, отпуская её руку, но между ними всё ещё оставалось нечто куда более крепкое, чем его хватка. — Софи… — он выпрямился, и голос зазвучал твёрдо, безапелляционно. — Нет. Не так. Теперь в его тоне не осталось ничего от её Тома. Перед ней стоял Лорд Вольдеморт.  — Гермиона, Чёрная Метка — это не просто знак. Это не метка, которую можно скрыть одеждой или стереть с кожи. Это след, который отпечатывается на душе, — Том сделал шаг вперёд, не спуская с неё взгляда, — и он останется там навсегда. Даже если однажды она исчезнет с твоей руки, даже если меня не будет рядом, Метка останется здесь. Он уверенно дотронулся двумя пальцами до её груди, чуть выше сердца. — Она станет частью тебя. Она будет звать тебя, даже если ты будешь бороться. Я смогу не только призывать тебя, не только чувствовать, где ты. Я смогу влиять на тебя. На твои желания. На твои страхи. Гермиона чувствовала, как его слова обволакивают её, проникая глубже, чем она позволяла себе осознавать. — Ты будешь связана не только со мной. Ты станешь частью нас. Частью их. Тех, кто носит этот знак. — Ты меня отговариваешь? — спокойно спросила она, в груди всё сжалось, но она не хотела называть это чувство страхом. — Я хочу, чтобы ты понимала, о чём просишь. — Том медленно качнул головой. — Это навсегда. Необратимо. Бывших Пожирателей Смерти не бывает. Он всматривался в неё, изучал, выискивал в её глазах хотя бы тень сомнения, но не находил. — Пока смерть не разлучит нас, Гермиона, — он произнёс её настоящее имя, взвешивал его на языке, придавал ему особую значимость. — Я согласна, — ответила она. Его губы тронула ухмылка. — Ты не передумаешь? — Конечно передумаю, сразу же, — честно ответила Гермиона. — Но разве это важно? — Нет, — Том улыбнулся шире, но без тепла. — Уже не важно. В его руке появилась палочка. Один взмах — и магия прошла по помещению холодной волной, заставив воздух дрогнуть. Гермиона знала, что он сделал. Запер двери. Закрыл пространство. Никто не войдёт. Никто не выйдет. — На колени, — жёстко приказал Лорд Вольдеморт. Гермиона не дрогнула. Её взгляд задержался на зеркале, ожидая, что отражение подаст ей знак, выдаст сомнение, предостережет. Но стекло оставалось безмолвным, безразличным. Её движения были плавными, полными покорности, когда она опустилась перед ним. Том начал шептать. Сначала тихо, ласково, но с каждым словом его голос становился глубже, властнее. Гермиона почувствовала магию — сначала тёплую, обволакивающую, вызывающую мимолётную эйфорию, а затем… Она сжалась вокруг неё, как чёрное пламя. Давила. Глушила. Воздуха в комнате становилось всё меньше, пространство — всё теснее. Том перестал шептать. Он поднял руку и пальцами властно приподнял её подбородок, вынуждая смотреть ему в глаза. Его взгляд был холоден, бездонен, темнее самой ночи. Он возвышался над ней, смотрел сверху вниз, и Гермиона чувствовала себя крошечной, незначительной. Казалось, его силуэт заслонял собой весь свет. Её сердце билось неровно, но она продолжала смотреть прямо в него — неподвижно, бесстрашно. А может, она и была незначительной? Может, её значимость крылась лишь в его власти — в его решении позволить ей принадлежать ему? Он провёл пальцами по её щеке, на мгновение задержался у линии скулы — и тогда заговорил. — Ты преклоняешь колени передо мной не из страха, но из осознания моего величия? Его голос прозвучал так, будто в самих словах жила власть. — Да. — Клянёшься ли ты служить мне не по принуждению, но по собственной воле? Гермиона чувствовала, как магия стягивает пространство. Невидимые нити, сотканные из древних чар, уже касались её кожи, скользили по венам, вплетаясь в её суть. Это было больше, чем клятва. Это был обет. — Клянусь. — Клянёшься ли ты, что не будешь знать другого господина, не склоняться ни перед кем, кроме меня, и не следовать иной власти? Нити магии сжались крепче, впечатывая эти слова в её плоть. — Клянусь. — Клянёшься ли ты сделать мой путь своим, мои победы — своими, моё слово — единственным законом, которому ты будешь следовать? Мир сужался. Остались только он, его голос и её клятва. — Клянусь. — Клянёшься ли ты, что не дрогнешь, не усомнишься, не станешь искать оправданий, если твоя преданность будет испытана? Магия окутывала её, перетекая под кожу, просачиваясь в сознание, вплетаясь в самое её естество. — Клянусь. — Клянёшься ли ты, что даже если твоё тело падёт, твой дух останется верен? Если твоя магия иссохнет, твоя душа не предаст? Если сам мир изменится, твоя верность останется неизменной? Её губы едва шевельнулись, но голос прозвучал твёрдо: — Клянусь. — Клянёшься ли ты отдать мне свою магию, свой разум, своё тело, если я того потребую? Мгновение — и её собственная магия вздрогнула, отзываясь на зов. — Клянусь. — Клянёшься ли ты принять мой знак не как проклятие, но как честь? Не как клеймо, но как доказательство того, что ты принадлежишь мне? Что-то жгучее пронеслось по её предплечью, не боль, но предчувствие её. — Клянусь. — А клянёшься ли ты, что, если я потребую, ты отдашь за меня свою жизнь — без страха, без сомнений, без колебаний? Время замерло. Только он. Только она. Только эти слова. — Клянусь. Том не шелохнулся. Его взгляд впился в неё, будто высекал её клятву в камне. Затем он заговорил вновь — медленно, торжественно: — Тогда прими этот знак. И пусть он навсегда свяжет тебя со мной. Магия сомкнулась вокруг неё, выжигая клятву, которой суждено было стать вечной. Том наклонился к ней, протягивая руку. Гермиона вложила в неё свою — её пальцы были холодными, его — тёплыми, но не успела она ощутить это, как ледяное прикосновение палочки скользнуло по её коже. От запястья до локтя прошла тонкая, жгучая линия боли. Она вспыхнула пронзительно, сама магия впилась в её плоть, впечатывая своё право на обладание. Гермиона стиснула зубы, не издав ни звука, но в следующий миг воздух в комнате изменился. Тьма. Она не пришла мгновенно, но нарастала, пропитывала воздух, сама его магия затягивала свет, подчиняя пространство своей воле. Белизна стен угасала, становилась мутной, серой, а затем исчезла вовсе, поглощённая вязкими клубами чёрного дыма. Тьма поднималась, закрывая всё — всё, кроме его глаз. Красные. Они вспыхнули, загорелись, и в этом свете не осталось ничего человеческого. Эти глаза не принадлежали смертному. Они принадлежали чему-то древнему, неумолимому. Чему-то, что выходило за пределы понимания. Но она не боялась. Гермиона смотрела в эти глаза, и сердце её билось в том же ритме, что пульсировала магия вокруг. Она знала — он был вездесущ. Эта тьма была его, этот воздух был им насыщен, и она сама теперь принадлежала ему. Светлый кончик его тисовой палочки вдруг изменился — потемнел, стал угольно-чёрным, и в следующий миг на её коже появилось пламя. Оно не жгло в привычном смысле, но огонь его был живым. Не руку — сердце пронзила боль. Острая, сильная, невыносимая. Она не сдержала крика. Нет, не крика. Визга. Этот звук разорвал тишину комнаты, пронзая её насквозь. Он был чистой, необузданной агонией, её тело содрогалось, но его магия держала её, не давая упасть, не позволяя свернуть с пути. Она не знала, проходит ли боль или она просто становится её частью. Когда она снова смогла дышать, её взгляд поднялся. Том всё ещё смотрел на неё, его палочка всё ещё была опущена к её руке, но пламя угасло. Остался только след — идеальный, тёмный, необратимый. Чёрная метка. Он сделал шаг вперёд. Затем ещё один. И встал перед ней на колени. Его губы накрыли её. Не мягко. Не осторожно. Это был поцелуй, в котором не было нежности — только обладание, только непререкаемая власть. Он забирал её целиком, как уже забрал её магию, её волю, её душу. Кровь стекала по её руке тёмной струйкой, но ей было всё равно. Он целовал её так, словно в последний раз. — Я чувствую тебя, — прошептала она в его губы. Голос её дрожал, но не от страха. — Чувствую тебя где-то внутри, так глубоко… Чувствую. Его взгляд вспыхнул — та же магия, та же необратимость. — Только если я этого хочу, — прошептал он, и голос его звучал не менее властно, чем заклинания, которыми он сковал её душу. Он поднялся, а затем подал ей руку. Том Она ещё не успела осознать, что произошло. Не успела понять, что изменилась, что больше не принадлежит себе. Он читал это в её глазах – лёгкую растерянность, зыбкое осознание того, что путь назад исчез.  Но Том не дал ей времени подумать. Одним резким, уверенным движением он поднял её, без труда усадив на мраморную поверхность умывальников. Камень был холодным, но её тело – горячим, и этот контраст будоражил его ещё сильнее. Её дыхание сбилось, но он не позволил ей перевести дух. Он жадно притянул её ближе, врезаясь губами в её губы, не оставляя ей выбора, не давая передышки. Его руки сомкнулись на её теле, властные, без возможности сопротивления. Он ощущал, как её сердце колотится под тонкой кожей, как дрожат в напряжении мышцы, не в силах устоять перед ним. Пространство ещё дрожало от его магии, тёмные клубы дыма рассеивались, но он не собирался возвращать ей воздух. Пусть задыхается, пусть чувствует только меня. Его пальцы скользнули вверх по её спине, ладонь сомкнулась на затылке, удерживая её там, где он хотел. Поцелуй был не лаской, а требованием, печатью владения. Это было продолжение клятвы, их последняя скрепляющая подпись, только теперь на её теле. Он отстранился всего на мгновение. В этом внезапном разрыве, в этой секунде простора для её сознания, она смогла вдохнуть, но не успела заговорить. В воздухе раздался глухой металлический звук – звякнула бляшка его ремня. Она вздрогнула, её зрачки расширились, дыхание участилось. Том снова впился губами в её шею, оставляя на коже следы, которые никто не увидит, но которые будут напоминать ей, кому она принадлежит. Ему хотелось впиться в эту кожу зубами, хотел, чтобы следы остались не просто на её теле, но и под кожей, в её крови, в самой сути её существа. Она принадлежит ему. – Ещё мгновение назад ты говорил, что общественный туалет – не самое подходящее место… – её голос дрожал, но в нём звучало что-то дерзкое, тонкая нить протеста, слабая попытка сбить этот накал, сбить его ритм, отвлечь его хоть на секунду. Он остановился. Софи встретила его взгляд – и тут же пожалела об этом. Красный огонь в его глазах вспыхнул так, будто в них запечатлелся сам закат. – Несколько минут назад этот туалет стал самым священным местом во всём Париже, дорогая, – голос его был низким, пропитанным одержимостью. Она вздрогнула. Том не был нежен.  Не сегодня. Сейчас он был таким же, как когда заставил её произнести клятву, таким же, как когда впечатывал в её плоть Метку. Жестоким, безжалостным.  Он не спрашивал, не оставлял выбора. Он брал.  И он наслаждался этим. Она покорилась ему. В этот вечер она отдала ему всё, и теперь Том желал большего. Его возбуждение гудело в крови, заполняло сознание, толкало его к тому, чтобы взять её именно так, как этого хотел он. Образы вспыхивали в его голове, сменялись один за другим. Софи, флиртующая с Леруа, скользящая кончиками пальцев по своей шее, поигрывающая с прядью волос, чуть склонив голову, будто невзначай подставляя шею под его взгляд. Всё это было частью игры, частью её роли. Она делала это, потому что Том велел. Но в тот момент ему хотелось самому сжать её шею, чтобы стереть этот флирт, чтобы она чувствовала только его. Софи, произносящая Круцио – её голос звенел, а в глазах горело нечто дикое, запретное. Она делала это для меня. Не ради себя. Ради меня. Софи, опускающаяся перед ним на колени, просящая Чёрную Метку. Его Метку. Мою Метку. Он видел её покорность. Видел, как она приносит себя в жертву, как ломает себя, чтобы угодить ему, чтобы заслужить его одобрение. Она была его. В каждом поступке, в каждом движении, в каждом вдохе. Этот вечер был идеален. Том запустил пальцы в её волосы, сжимая их так, что она резко откинула голову назад, обнажая перед ним шею. Он видел её вены, видел, как быстро бьётся там кровь. Ощущение власти над этим ритмом заводило его сильнее. Но этого было недостаточно. Грубым движением он стащил её с мраморной поверхности и толкнул к стене. Она ударилась, выдохнув, но не сказала ни слова. Только её пальцы, слабым движением коснувшись его рубашки, попытались замедлить его. Но это не имело значения. Она боялась? Возможно. Но главное было в другом: она не делала попыток уйти. Его дыхание было горячим, пальцы – жёсткими, губы – требовательными. Он ощущал её, чувствовал, как её тело отзывается на него, как её разум уже затуманен. Он мог делать с ней всё, что хотел. И он это знал. Его пальцы сомкнулись на её запястьях, пригвоздив её к стене, его дыхание касалось её уха. — Скажи, что ты моя, — его голос был низким, хриплым, требовательным. Он сильнее сжал её руки, до боли. Она всхлипнула. И знала, что ему это понравилось. — Говори. — Я твоя, — прошептала она. Этих слов было достаточно, чтобы он потерял последние остатки контроля. Том был уверен, что этот момент он не забудет никогда. И она — тоже. Даже если очень этого захочет. Гермиона Всё заканчивается.  Ничто не длится вечно. Правда? Гермиона поправляла свои чулки дрожащими пальцами. Её руки почти не слушались, движения были неловкими, она пыталась привести в порядок не только одежду, но и себя. Каждый вдох давался ей с трудом, лёгкие сжались, скованные неведомой силой. Она удивлялась тому факту, что вообще была в состоянии ещё стоять на ногах. После всего, что произошло сегодня. После всего, что произошло только что. Она чувствовала боль. В теле, в запястьях, в бёдрах, на коже, где он оставил свои следы. Казалось, всё её существо пропитано им, его магией, его властью, его жестокостью. Она чувствовала себя опустошённой, но в то же время — до предела наполненной. Это чувство было пугающим. А затем пришло осознание: страх. Гермиона вновь боялась его. Он ещё не ушёл, ещё находился здесь, наблюдал за ней, изучал, читал её. Она не осмеливалась поднять на него взгляд, не хотела снова поймать эти глаза, пылающие бездной, не хотела видеть выражение лица, которое могло сказать ей слишком многое. Она боялась его спровоцировать. Боялась, что ему будет мало. Ему всегда было мало. Её дыхание перехватило, когда в голове всплыл тот момент. Касание, которого не должно было быть. Хватка, которая не ослабевала. Грань, которая была пересечена так легко, словно никогда и не существовала. Она вспоминала, как её тело изгибалось, как оно больше не принадлежало ей, как с каждым мгновением она всё глубже и глубже погружалась в бездну его желания. В какой-то момент ей показалось, что она умирает. Что он доведёт её до этой точки — не из жестокости, не из ненависти, а просто потому, что может. Потому, что это доставляет ему удовольствие. А потом он отпустил её горло. Воздух ворвался в её лёгкие болезненной волной, резкой, удушающей, и тогда, в этот короткий миг между страхом и облегчением, в её сознание прорвалась ужасная мысль: Конечно, он не лишит меня жизни. Он не отпустит меня так легко. Я ему нужна. Я с ним в безопасности. Это осознание не принесло ей покоя. Разве можно назвать это безопасностью? От одной только мысли о том, насколько он был груб, её горло сжалось. Боль всё ещё отдавала эхом где-то внутри, в теле, в душе. Она почувствовала, как на глаза навернулись слёзы. Тёплые, горькие, неуместные. Нет. Нельзя. Он не должен этого видеть. Гермиона заморгала, стараясь спрятать их. Сглотнула, выпрямилась, вновь обрела контроль. Потом повернулась, подняла глаза и встретила его взгляд. Красный, пронзительный, он, как всегда, будто проникал внутрь. Шаг. Он сделал шаг в её сторону.  Шаг. Гермиона инстинктивно отступила назад. Он задержался в мгновении, а на губах промелькнул призрачный отблеск улыбки. — Нет. Всего одно слово. Глухое, жёсткое, непреклонное. Но ей не нужно было ничего больше, чтобы понять, что он хотел. Шаг. Она сделала шаг в его сторону. Ещё шаг. Подошла ближе, преодолевая сопротивление собственного тела, собственных страхов. Она знала, что ему это нужно. Знала, что он ждёт. Её руки дрожали. Гермиона потянулась к его рубашке, медленно, осторожно. Подняла воротник, пригладила ткань, словно пытаясь привести его в порядок. Но на самом деле это было не для него. Это было для неё. Чтобы чем-то занять пальцы. Чтобы показать ему, что она здесь. Что он может делать с ней всё, что захочет. Том удовлетворённо улыбнулся. И в этот миг, на какое-то мгновение, эта улыбка показалась ей настоящей. — Так лучше, — сказал он, его голос был мягким. — Ты сегодня была очень послушной. — И тем не менее ты был груб со мной, — в её голосе проскользнула нотка горечи. Как только слова сорвались с губ, в голове вспыхнуло осознание ошибки. Она тут же заставила себя улыбнуться. Пыталась смягчить сказанное, нивелировать возможный гнев. Том смотрел на неё. Секунду. Две. Время замерло. А потом… — Ты права, — он произнёс это без раздражения. — Боюсь, эмоции взяли надо мной верх, и я поддался этому искушению. Он провёл рукой по её волосам. Нежно. Ласково. Гермиона не шевелилась. И когда его пальцы зарылись глубже, когда он уверенно притянул её к себе, её дыхание замерло, попав в ритм с его. — В следующий раз я буду держать себя в руках, — его голос стал мягче, тише, убаюкивающим. — Ты же знаешь, что я умею быть благодарным. Она верила ему. Следующий раз действительно будет другим. Он будет с ней нежен, внимателен, бережен. Но когда он говорил это, в его голосе не было ни сожаления, ни раскаяния. Он не считал это ошибкой. Он просто обещал ей другую крайность. И пусть сейчас он был ласков, пусть его пальцы едва касались её кожи, она знала — когда-то это снова повторится. Потому что он таким был. Потому что не мог иначе. Потому что иначе не хотел. Том отпустил её. Её ноги дрожали, но она устояла. Или, возможно, просто не позволила себе упасть. Он отступил назад, создавая между ними расстояние, но не уходя далеко. Она всё ещё чувствовала его – его тепло, его силу, его магию, оставшуюся на её коже. Том поправил волосы – не приглаживая, а небрежно убирая выбившиеся пряди назад. Затем одёрнул пиджак, провёл пальцами по манжетам рубашки, точно проверяя, всё ли на месте. Всё ли под контролем. — Я не люблю, когда меня отвлекают. Том кончиками пальцев проверил узел галстука, не столько поправляя, сколько оценивая – идеален ли он, как и всё остальное. — Кто-то с особым усердием пытался сломать мои защитные чары. – Он склонил голову в сторону, наблюдая за своим отражением. — Надеюсь, этот волшебник осознаёт, что его имя мне знать не следует. Ради его же блага. Гермиона не знала, было ли это осознанным жестом или подчинением глубинному инстинкту, но её рука нашла его пальцы. Касание было осторожным, но не робким — мягким, но уверенным. Это был жест, которым она напоминала ему о себе. Том не отстранился. Он сжал её ладонь, проверяя, примет ли она эту близость. А затем его большой палец с неуловимой притягательной нежностью скользнул по внутренней стороне её запястья. — Быть может, он был пьян и ему очень нужно было воспользоваться комнатой для джентльменов? – с лёгкой улыбкой предположила она. Том перевёл взгляд на неё. Теперь, когда каждая деталь его собственного облика была безупречна, настал её черёд. Он смотрел долго, пристально, оценивающе. Красные следы. На её запястьях.  На ключицах. На шее. Его пальцы едва заметно дёрнулись. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она не избавилась от этих отметин заклинанием. Не потому, что хотела оставить их, а потому, что не знала, чего хотел он. Том не спрашивал. Кончики его пальцев скользнули по её щеке. Невесомо, осторожно. Но от этого прикосновения пробежала дрожь. Он провёл пальцами вниз, по линии подбородка, к горлу. По тому самому месту, которое сжимал всего несколько минут назад. Потом — ниже, к ключице. И всё исчезло. Она даже не почувствовала потока магии – ни вспышки, ни волны энергии. Просто в один миг её кожа вновь стала гладкой. Даже Метка исчезла, будто её и не было. Но она была. И синяки, и следы, и Метка остались. Теперь они просто скрывались под его чарами. Гермиона глубже вдохнула. Он мог бы без труда залечить эти отметины, стереть их, словно текст с бумаги. Но он не сделал этого. Значит, он хотел, чтобы они остались. Хорошо. Пусть будет так, как хочешь ты. Я ведь твоя, и даже если бы я захотела иначе… ты бы этого не позволил. — Когда вернёмся домой, я научу тебя особым чарам, скрывающим Метку. Голос Тома звучал спокойно, рассеянно, пока он снова смотрел в зеркало.  — Благодаря им ни одно известное мне заклинание не сможет пролить свет на её существование. Гермиона кивнула. После чего провела пальцами по предплечью — по тому месту, где только что была Метка. Кожа была чистой. Но внутри что-то жгло, напоминая: она всё ещё там. Она всегда будет там. — Пора вернуться. Думаю, нас уже заждались. — сказал Том, а на его лице снова играла сдержанная улыбка. Он развернулся и направился к двери. Как будто ничего не случилось. Как будто ничего не изменилось. Гермиона осталась на месте. Она смотрела в своё отражение. Вглядывалась в него. Что-то изменилось. Я это чувствую. Но что именно? Она так и не успела найти ответ в зеркале, как её позвал Том. — Милая, — его голос прозвучал негромко, но не было сомнений: это был приказ. Она разорвала зрительный контакт с отражением, и быстро обернулась. Том стоял в вестибюле, не двигаясь. Он оставил дверь открытой, и его тёмный силуэт выделялся на фоне светлого коридора.  В его руке была палочка, направленная на массивную дверь, ведущую в дуэльный клуб. Вторая рука, поднятая к лицу, слегка коснулась его носа — жест не оставлял сомнений. Он требовал тишины. Гермиона быстрым движением вытащила палочку и сделала несколько осторожных шагов вперёд. Том вытянул руку в её сторону, не говоря ни слова, но она безошибочно поняла его намерение. Он хотел, чтобы она подошла.  Она двинулась вперёд. Осторожно, ступая так, чтобы каблуки не издали ни единого звука. Напряжение сгустилось в воздухе, как перед грозой. В вестибюле было тихо. Слишком тихо. Ни гулкого смеха волшебников. Ни всполохов дуэльных заклинаний. Ни звона бокалов. Ни даже томных джазовых нот, которые ещё недавно заполняли пространство своим сладким звучанием. Абсолютная, мёртвая тишина. Что-то было не так. Гермиона взглянула на Тома, но тот не проявил ни тревоги, ни удивления. Его лицо оставалось невозмутимым, но в каждом движении, в каждой черте его фигуры ощущалась предельная сосредоточенность. Он не двигался. Выжидал. А затем взмахнул палочкой, и дверь дуэльного клуба бесшумно распахнулась. Гермиона сделала шаг вперёд — и застывшая картина перед ней ударила в сознание с такой силой, что она невольно пискнула и тут же прижала ладонь ко рту, чтобы заглушить этот звук. Это неправильно.  Так не должно быть. Но было. И она чувствовала, что изменить это уже невозможно, как невозможно повернуть назад после шага в пустоту. Волшебница шагнула назад, но прежде чем её тело успело подчиниться панике, Том резко схватил её за руку. Сильный, властный рывок — и она оказалась внутри. Он буквально втянул её в помещение и захлопнул за ними дверь — тихо, но с осязаемо тяжёлым щелчком заклинания. Заперто. Назад дороги нет. Гермиона почувствовала, как из её груди вырвался истерический смех. Какая ирония. Какой жестокий, насмешливый поворот судьбы.