аустерлиц

Ты открываешь глаза. Сверху — больничный потолок, такой белый, что тебя вдруг злит. Это эмоции, которым нет места в твоей логичной обычного голове, но тебе вдруг становится неприятно, потому что ты привыкаешь к деревянным потолкам вашей крепости, а тут вдруг — белизна краски. Ну что это такое? Только спустя мгновение ты вдруг осознаешь две вещи: это не ваши горячие источники. И то, что ты по какой-то причине жив. Жив… хотя все твое тело, каждая его клеточка жутко болит. Не сказать, что ты помнишь момент смерти. Вряд ли кто-то вообще такое помнит. Обычно ты просто сильно устаешь, закрываешь глаза… Ну, как он слышал от ребят на войне, что знали, что им не выжить. Они просто уставали, если умирали на руках, а не внезапно прощались с жизнью из-за раны. Лежали на земле, булькали кровью, это все. Классика в самом соку. Сам ты никогда не умирал по-настоящему. Один раз тебе шрапнелью от взрыва рассекло висок, и тогда ты думал, что ну точно откинешься, точно так же лежал на земле, смотрел в небо, но нет, тебя спасли, а на память об этом у тебя остался страшный шрам, который позже ты прячешь за волосами. Но все в порядке. Все в порядке, потому что сейчас у тебя появится еще больше шрамов. Такое уже не спрячешь. Можно будет больше не стесняться. Ты осматриваешься по сторонам. Больничная палата. Не на одного, видно еще несколько коек, но лишь одна из них выглядит так, будто она кем-то занята — но ее хозяин сейчас отсутствует. За окном видно большой город, в котором ты мгновенно узнаешь Токио. Значит, ты в главном штабе. Неплохо. Последнее, что ты помнишь — как вы с ребятами сражались с молодым чародеем «Хисяку», который владел бумажными способностями. Тогда у тебя еще промелькнула мысль, мол, насколько же юных детей вербует враг? Но потом ты вспоминаешь, сколько тебе самому было лет, когда ты пошел на войну. Даже восемнадцати не исполнилось. Ты просто соврал о возрасте, а государство, нуждавшееся в солдатах, приняло это ложь. К счастью, ты выжил. Твоим одноклассникам повезло меньше. Вы… сражались за Уруху. Имя Урухи Йодзи отзывается в твоей голове резкой вспышкой боли. Словно кошка начинает скрести сердце. Убежал ли он? Сумел ли добраться до защитников из штаба, что должны были ждать его на станции? Ты надеешься, что да. Вы с ребятами сделали все, что могли. К сожалению, ты весьма трезв в своих суждениях, потому понимаешь, что если ты в палате один, то, скорее всего, никто больше не выжил. Ну… или почти никто. Ты вновь скользишь взглядом по постели рядом. Может ли это быть кто-то из твоих ребят? Имело бы смысл положить вас рядом. У вас у всех одни и те же ранения. Ты вздыхаешь, прикрывая глаза. Сколько же ты провалялся без сознания?.. Черт, на твоей памяти после войны — это первый случай, когда ты загремел в реанимацию. Некоторое время ты лежишь с закрытыми глазами, может быть, даже проваливаешься в сон; но, когда в палате доносятся звуки, ты вновь просыпаешься. Ты приоткрываешь один глаз, но вопреки твоим надеждам, в палату в белой пижаме входит не твой сослуживец, а какой-то светловолосый мальчик с длинной прядью сбоку. Выглядит он мягко говоря худо: весь бледный, лицо избитое, под глазами залегли тени. В носу у него две ватки. Ты наблюдаешь за тем, как мальчишка на цыпочках подходит к своей постели, явно стараясь тебя не разбудить, потом смотрит в твою сторону, убеждаясь, что все хорошо… Ваши взгляды пересекаются, и мальчик громко ойкает. — Я Вас разбудил? На секунду ты забываешь, как говорить. Голос звучит хрипло. Ох, как же оказывается ты хочешь пить! — Нет. Все окей. — А-а-а, ну круто. Мальчик мгновенно теряет к тебе интерес и забирается обратно в постель. Ты видишь, как он болезненно морщится и потирает голову, словно она у него болит, потом зарывается в одеяло так, что торчит одно лицо. Может, он засыпает. Ты решаешь не слишком долго пялиться. Все равно этот подросток (что в главном штабе забыл ребенок?) тебя не касается. Значит, твой отряд… Нет, конечно, они могут быть ранены не так сильно, и их могли уже выписать, если ты слишком долго пробыл без сознания… Да ладно, кому ты врешь. Они все мертвы. Вы жертвовали собой ради Урухи. Что ж, полагаешь ты, раз ты здесь, то, значит, Уруха скорее всего жив, иначе весь штаб стоял бы на ушах, и за вашими телами бы никто не вернулся. Ты немного ерзаешь на месте, потом вновь смотришь по сторонам. Никого больше нет. Где медсестры? Надо вызвать одну… Мальчик рядом с тобой и правда уже спит. Он выглядит очень уставшим. Слишком бледная кожа. Ты видел такое, когда люди на твоих глазах умирали от потери крови. Ты вновь закрываешь глаза. Открываешь, когда в очередной раз слышен звук двери. Ты смотришь в проход и мгновенно сталкиваешься взглядом с девочкой, которую знаешь крайне смутно — то есть, вы коллеги, об этом ты в курсе, и она ответственна за охрану Самуры Сеичи. Если она здесь, а не в храме, значит, Самура сам тут. Скорее всего Уруха тоже. Ну слава богу… Ты выдыхаешь, когда девушка подходит к тебе, кивая в качестве приветствия, потом вдруг разворачивается к мальчику на кровати. Наблюдаешь за тем, как она легонько трясет его за плечо, а когда тот морщится, то тихо произносит: — Вставай, Хакури-кун. Мы все подготовили. — Не хочу, — хнычет тот, пытаясь накрыться одеялом с головой. — Можно попозже? Я устал. — Ну-ка ее ленись. Что ты скажешь Рокухире-сану? — Грязные у Вас тактики! — Я знаю, — улыбается девушка и помогает Хакури (это имя мальчика, видимо) сесть. — Зато голова будет болеть не так сильно. Ну-ну, не торопись. Вместе они уходят из палаты, провожаемые твоим взглядом, а ты гадаешь, что же такого сделал этот мальчик, что о нем так печется главный штаб. Может, чей-то сынок? Ты бы не удивился. Ты откидываешься обратно на подушку, гадая, где же Уруха. Зная этого умника, он должен был уже примчаться сюда, чтобы навестить тебя. Он ведь в душе на самом деле очень добрый и ранимый. Удивительное дело для ветерана. Не все человеческое убила в нем война. А может, и убила, просто ваши три года вместе сумели взрастить в нем бутоны доверия к людям вновь. Вопросов много, а ответов еще меньше. В тебе и самом что-то переменилось. Черт. Почему это так сложно? Ты подписывался быть телохранителем, не любовником. Тебе вообще за это не доплачивают!.. Пару минут ты лежишь в одиночестве. Вот бы стакан воды. Но ты не настолько жаждешь вызвать медсестру. Да, тебе нехорошо, но это просто именно что нужда. Ты даже говорить можешь. Когда девушка из другого охранного отряда возвращается одна в комнату, ты смотришь на нее вновь. В этот раз она подходит к тебе и садится на постель мальчика, некоторое время смотря в пол. Ох, тебе это не нравится. Эти долгие молчания никогда к добру не приводят. Ты выжидающе на нее глядишь, а потом она будто вспоминает и наливает из графина воду. Помогает тебе освежиться. — Прости, — извиняется она. — Мысли не на месте. — Надеюсь, от радости. Девушка смотрит тебе в глаза. Ты понимаешь, что сейчас не самое лучшее время, чтобы спрашивать ее имя. Твоя интуиция настораживается. — Только не говори, что… — Мы провалились, — произносит она севшим голосом. — Уруха Йодзи убит. Новость звучит настолько нереалистично, что ты не сразу в нее веришь. Ты решаешь пока зацепиться за это ощущение, чтобы выяснить всю информацию. Лучше воспринять все как шутку, узнать все возможное, а уже потом расстраиваться. Этому ты научился на войне. Прекрасный способ, работает в любой ситуации. — Охрана на станции оказалась настолько плоха? — Нет. Новая охрана сработала идеально. Проблема возникла в том, чего никто не ожидал. Ты медленно вскидываешь бровь. Девушка мнется. — Самура-сан… изначально работал со врагом. Ох. Ох… Ты так часто произносишь у себя в голове это «ох», что тебе кажется, что это не ты, а эхо. Самура Сеичи — и предатель? Но почему? Зачем? Разве его тоже не пытались убить? Или все это было каким-то хитрым планом? Что, черт возьми, происходит? Ты теряешься еще больше, чем от нереалистичной (ты знаешь, что это так, прекрати бежать от правды) вести о смерти Урухи (да ладно, чтобы он, да помер? не смешите), просто моргаешь, пока девушка сидит рядом с тобой. Она разглаживает складки на одежде, а потом тихо и медленно поясняет: — Мальчик, твой сосед, он один из охранников со станции. Уруха-сан был доставлен к нам в храм, потом началось нападение… Мы сказали им троим бежать, пока сами с остальным отрядом пытались убить всех нападавших. Но мальчик, Хакури-кун, у него чародейство, способное… скажем, перемещать предметы. Он сумел украсть меч Самуры-сана у врага. Но он слишком ранен, потому сумел получить лишь одно оружие, — ты слушаешь ее, не мигая. — Самура-сан спас нас. А потом убил Уруху-сана. Разве Самура не был учителем Урухи? Тот так о нем рассказывал. С восторгом. С жаром в голосе. Ах, мол, Самура-сан. Все жалел, что никогда не станет на один уровень с ним. И учитель хладнокровно убил своего ученика? За сраную войну, произошедшую двадцать лет назад? — … зачем? — Хакури сказал, что его гнетет прошлое. То, что он увидел во время войны. Тебя тоже оно гнетет. Оно гнетет и Уруху… угнетало, то есть, да, он же… Но это не имеет смысла! Война кончилась почти двадцать лет назад! Кто сейчас об этом вспоминает! Кому есть дело до всех тех грехов! Ты столько людей убил, что тебе никогда не отмыть руки, но это дело прошлого!.. Все это не имеет значения, потому что сейчас вы… Уруха… — Второй охранник со станции, Рокухира-сан, попытался дать ему отпор… Он не смог. Он сумел добраться до храма после боя с чародеем из «Хисяку» только после смерти господина Урухи. Рокухира? Погоди, понимаешь ты. Ну конечно, Рокухира. Сын кузнеца, о котором говорилось в телеграмме. О котором еще Уруха сказал, что это чушь, потому что не могло быть у того ребенка. Почему — он не стал пояснять. Но мальчик попытался того защитить… Ты вдруг чувствуешь злость. Тебе хочется крикнуть — где этот Рокухира, ты убьешь его! За то, что он провалился! За то, что сделал вашу жертву бессмысленной! За то, что допустил гибель Урухи! Но ты вновь смотришь на девушку из отряда ниндзя. Она сказала, что мальчик из палаты — второй охранник. И, учитывая даты… Скорее всего этому сыну Рокухиры тоже не особо много лет. Подросток! Сраный подросток сумел довести Уруху до храма, а весь ваш штаб с открытым ртом пропустил крысу у себя под носом!.. Ты так зол. Так зол. Что тебе делать со всем этим гневом? Но на кого тебе злиться? На себя? За то, что не убили того чародея с бумагой. Ведь на него отвлекся Рокухира и не остановил Самуру вовремя. На Рокухиру? Ведь тот отделился от Урухи, не защитил, бросил. На Самуру? Ведь тот убил его… На мальчика из палаты, Хакури? Что достал меч слепого ублюдка, а не Урухи?.. На «Хисяку»? Да что уж теперь злиться. Сделанного не воротишь. Ты так расстроен, так зол. Но не можешь даже заплакать. Все слезы в тебе иссушила война. Ты просто смотришь на девушку. Та низко кланяется. — Прости. Это наша вина. Если бы мы увидели, то не дали бы Хакури призвать его меч. — Не извиняйся… Все равно бессмысленно. Все равно все вы — и ты, и ниндзя, и Самура, и Рокухира, и Хакури, и штаб — жестко провалились в своей единственной миссии. Ты вспоминаешь, как глядел Урухе вслед, пока тот бежал по осенней дороге далеко вперед. Как летели ему вслед разноцветные листья. Тогда ты думал, что вы больше не увидитесь, потому что умрешь ты. В итоге, твое предсказание сбылось… но жизнь никогда не любила тебя, потому ты остался жив, а Уруха был жестоко убит ради какой-то забытой войны, с которой прошло двадцать лет. Девушка из отряда ниндзя смотрит на тебя, не мигая, а потом поджимает губы. Вот она, жалость. — Ты плачешь. — Правда? — ты проводишь пальцем по глазам. Черт. Действительно плачешь! Соврал сам себе, получается? — Ну и ну. И что же нам теперь делать? Но не на все вопросы есть ответы. Ты думаешь об этом, когда смотришь в окно, за которым идет холодный зимний дождь. За прошедшее время ты узнаешь несколько фактов. Во-первых, ты и правда единственный выживший из своего отряда. Тебя спасло чудо, не иначе — чистильщики «Камунаби» пришли забрать ваши трупы, они случайно увидели, что ты все еще жив. Еще бы чуть-чуть, и ты бы отправился в мир иной. Но нет. Тебя спасли. Тебя, просто сторожа, а не одно из сокровищ нации — Уруху. Конечно, тебе никто не предъявлял претензий. С тебя гладки взятки, только дурак не поймет, что ты рискнул всем, просто враг оказался хитрее. Нет столь любимых тобой угнетающих взглядов, строгих голосов людей сверху, к тебе заходит разве что девушка из отряда Самуры и парочка старых коллег, но все тебе искренне сочувствуют. Последние боятся, что ты будешь винить себя за гибель столь важного человека, и лишь девушка понимает, что ты потерял гораздо больше — своего друга, своего… От мыслей об этом у тебя неприятно сжимаются кулаки. До кровавых полумесяцев из-за впившихся с кожу ногтей. Проблема в том, что тебе не слишком охотно рассказывают о состоянии дел снаружи. Может, это слишком секретно. Вероятно, руководство просто боится слива информации, хотя, думаешь ты, уж слишком удачно все складывается. Ты выясняешь, что Рокухира Тихиро мелькает на аукционе семьи Сазанами, а сразу после этого идет сдаваться в штаб. И прямо во время собрания начинается нападение на вашу базу. Слишком много совпадений. Значит, крыса где-то наверху. Возможно, конечно, это просто спекуляция. Враг может скрываться везде, но он точно есть. Но ты терпеть не можешь верхушку кроме пары людей, да и к тем относишься довольно прохладно, потому злишься дальше. Твоя единственная отдушина, как бы иронично это не звучало — это семнадцатилетний пацан, у которого через нос вытекает мозг. Ты понятия не имеешь, что с Сазанами Хакури не так. Нет, точнее, ты хорошо знаешь. Ты когда-то давно тоже изучал чародейство, когда-то тоже делал это экстренно, и когда-то точно так же пускал кровавые фонтанчики из носа от перенапряжения. Но твое чародейство довольно примитивно на фоне того, чем владеет Хакури. Хотя неудивительно. Он — сын крайне элитной семьи. Ты не понимаешь, каким образом после разборок на аукционе Рокухира Тихиро приобрел себе такого союзника, но играет ли это роли? В конце концов, на войне все средства хороши. Хакури — отличный собеседник. Он винит себя в смерти Урухи не меньше твоего, потому что отдал меч Самуре. Ты считаешь — чушь. Уж кто, а Хакури точно в этом не виноват. Это действительно было непредвиденное обстоятельство, предсказать которое не мог никто, и потому на тебя никто не злится. Но Хакури — хороший ребенок. Он был рожден в год после войны, потому не застал ее вообще, и ты думаешь — ради таких детей все мы тогда и сражались. Ты, Уруха, Рокухира Кунисигэ. Но теперь этот мир грозит пошатнуться. Что это за время такое, когда дети, ради которых вы рисковали всем, обязаны жертвовать собой? Тебе все еще тяжело передвигаться, даже вставать с постели. Сначала ты думаешь, мол, и как ты пойдешь на похороны? Но нет. Вряд ли тебя туда вообще позовут. Такие мероприятия — они не для людей, они для верхушки. Для галочки в ежедневнике, что почести отданы. Рокухира, Мисака, Уруха… Герои войны похоронены с честью, руководство плачется на камеры, но вам-то что, простым обывателям? Приходится обгладывать кости. Дождь продолжает стучат в окно. Хакури дремлет, сидя у твоей кровати. Его голова лежит на краю одеяла, и ты треплешь его волосы, спутавшиеся от частого сна. Он пока юный. Ему нужно набираться сил. Он — ваша единственная надежда на хороший конец. Ты смотришь на то, как во сне Хакури морщится, а потом вспоминаешь, как невольно ты укорил Рокухиру Тихиро, что не защитил Уруху, хотя тот ему доверился. Оговорка. Ты не рассчитывал, что сболтнешь это. Но тебя неплохо так удалбывают морфином. Он немного развязывает язык. Таким злым ты не видел Хакури еще никогда. Он бы, может, использовал свое чародейство, второе, только на нем висит браслет, который ограничивает его способности. — Не смейте так говорить про Тихиро! — рявкает он, свирепея на глазах. — Он сделал все, что только мог! Если бы не он, то мы бы погибли еще раньше! Уруха-сан знал, на что шел! Он сам отпустил его! Тихиро до конца сомневался! А Вы!.. Он тоже расстроен. Он тоже винит себя. Но не должен. Наверное, ты бы взбесился так же, услышь злое слово про Уруху. В тебе борются две сущности. Одна из них, та, что помогла пройти войну, та, что довела тебя до победы, шепчет — это не твоя вина тоже. Нет смысла осуждать себя за то, что не было сделано. Надо строго смотреть на мир, не тратить нервы на то, что ты был не в состоянии предотвратить. Никто не знал, что сделает Самура. Это было за гранью предсказуемого. Вторая — та, которая рождается за три года вместе, с которой вы вдвоем засыпаете вместе, с который ты просыпаешься в чужих объятиях, обнимаешь сам — словно кошка скребет твою душу, плача, что если бы ты постарался, то ты мог бы спасти его. Уберечь от скорой смерти. Если бы только ты был рядом. Если бы только вы отправились в другое убежище. Все это можно было бы предотвратить. Все это… Но теперь ничего не сделать. Повезет, если ты не станешь калекой. Куда тебя перенаправят теперь? Кого ты будешь защищать следом? Выживет ли этот кто-то? Столько вопросов. Ты так хочешь обернуть маятник вспять. Очутиться взаперти, в том месте, которое поначалу ненавидел. Вновь выйти на крыльцо вашей базы, а там, у воды, увидеть Уруху. Его широкую спину, все его шрамы, особенно тот, на плече. Когда он обернется, ты улыбнешься — и он тебе. Вы сядете вместе, ты опустишь руку ему на ладонь. Затем вы переплетете пальцы, и Уруха наклонит голову к тебе и обдаст ухо горячим дыханием. От него всегда пахло чем-то сладким. Персиками? Ты любишь персики. Они росли в твоем саду, когда ты был ребенком. — Если бы ты был выше, было бы удобней целоваться. Уруха Йодзи всегда отвратительно шутил, и ты бы обязательно спихнул бы его ногой в воду. С мокрыми волосами он больше не такой элегантный, но Уруха бы рассмеялся в голос, а ты бы следом за ним, после чего спрыгнул бы на него сверху. Остальные бы смотрел на вас, как на дураков, а потом сказали бы тебе — шеф, ну ты и дурак. Хватит флиртовать при всех. Да уж… Ты смотришь на них. На свой отряд, на Уруху. Они улыбаются тебе, а потом отворачиваются прочь, уходя в белый свет. Ты не идешь за ними. Как и на войне, ты вновь выживаешь. Один. Жаль, что нельзя обменять свою жизнь на чужую. Ты бы сделал это без лишних вопросов. Уруха заслужил жить. Он принял на себя все грехи, о которых говорил Самура, но сделал это ради будущего. Ради вашей страны. Ты ненавидишь Самуру, но ты понимаешь, о чем он говорит. К сожалению, такие вещи крайне легко принять, когда ты видел тот ад, которым была война. Двадцать лет, а ты иногда видишь ее. Чувствуешь запах. Пролитая тогда кровь пахнет иначе. Ты вновь смотришь на мальчика рядом с собой. Он думает, что так виноват перед тобой и Урухой, хотя ты думаешь — нет, он все сделал верно. Просто мир оказался зол и решил наказать вас. Но ладно тебя, но за что — детей? Что Сазанами Хакури, что Рокухира Тихиро… Никто из них этого не заслужил. Это твоя обязанность, как взрослого, а не их. Но грехи родителей всегда несут их дети. Новое поколение всегда встречает ошибки старого и страдает. Как и сейчас. Но что тут поделаешь? Твоя рука вновь гладит мальчика по голове. Ты устремляешь взгляд в окно. Все, что вам остается — только сожалеть.