Бесовская исповедь

      — Ты уверен, что не хочешь есть?       — Нет.       — Может хотя бы кофе?       — Не хочу.       Столас томился на пыльном диване, лишь изредка отлучаясь за водой, вот уже несколько дней. Любимые телепередачи безостановочно гудели где-то на фоне, за стеной через каждый час ссорились соседи. Лёжа здесь, в этой тесной комнатушке, пропахшей фастфудом, он бесконечно блуждал по закромам своего сознания.       Он вспоминал детство, утренние прогулки по домашнему парку, любование звёздными небесами; улыбался размытому облику маленькой Вии, ребячески бегающей по саду. В памяти мелькали их встречи с Блицом, короткие моменты без сексуальной нежности между ними, редкие откровенные диалоги и проявления любви. И всё это Столас помнил настолько хорошо, что становилось печально оттого, насколько мало счастливых воспоминаний у него было.       Но имеет ли хоть что-то из этого сейчас значение? Он теперь никто и звать его никак, а всё из-за его, как он считал, влюбчивой жалкой натуры. Блиц определено был не тот, в кого следовало влюбляться. Столас потратил столько лет и сил, пытаясь пробить колючую стальную броню, в которую бес себя надежно запаял. Сколько слёз он выплакал, до чего много нервов загубил, сколько душевных мук и терзаний пережил, стараясь докричаться до Блица, заявить ему о своей любви. Но, похоже, суд стал его конечной точкой.       Как бы Столас не силился внушить себе, что их песня спета, любовь прошла, а пытаться продолжать что-то доказывать бесу — чистый мазохизм, ничего не вышло. Увидев Блица на суде, закованного в колодки, с животным страхом в глазах, он помчался к нему. Наплевал на всё, лишь бы успеть. В тот момент Столас убедился, что любит.       На душе скреблось, а…       Бубнёж испанской новеллы резко оборвался, как и разом стихли все его мысли. Столас вернулся в реальность и услышал голос Блица рядом с диваном:       — Я захотел жрать, заодно подумал, что будет неплохо и тебе что-нибудь прихватить — бес разложил на кофейный столик пакеты с доставкой. — Здесь какая-то китайская лапша, овощи с рыбой и мороженое, потому что я хер знаю, что вы, аристократы, там едите.       — Я не голоден.       — Блять, Столас. Не веди себя как постящая монашка, ты ничего не ешь уже несколько дней. И если в начале мне было плевать, то сейчас я начинаю серьезно беспокоиться о тебе.       До Столаса донёсся лёгкий аромат свежей рыбы и специй, живот предательски скрутило.       — Просто поешь уже, — чуть мягче произнёс Блиц. — Пожалуйста… — донеслось до Столаса едва различимо и почти неслышно.       Бес пододвинул столик ближе к дивану, взбил подушку и, подправив одеяло, оглядел возлюбленного. Мда, тот был совсем плох.       Запутанные перья, осунувшийся вид, но больше всего огорчали его глаза. Тоскливый алый взгляд, с теперь постоянно отчуждённым видом безразлично глядел на всё, что его окружало. Меланхолия окутала всё существо Столаса. От величественного когда-то аристократического стана ничего не осталось. Вся его грандиозная и подчиняющая аура, бывшая на судебном заседании, растворилась. Перед ним сейчас сидел и неохотно открывал коробочки с едой больше не принц, не владыка, не глава легионов, а Столас.       Блицу было стыдно признаться даже самому себе, что теперь, опустившись на один бесовский статус с ним, принять его любовь стало намного проще. Он больше не «игрушка Гоэтии» или «придворный бесёныш», а вполне обычный имп. Эгоизм и одновременно стойкая неуверенность в себе давили на совесть Блица. Однако, блять! Хотя бы сейчас, следовало бы засунуть эгоцентризм и гордость куда подальше, раскрыть чувства, ведь Столас, сука, пожертвовал собою ради его задницы!       — Блиц? Говорю, подай, пожалуйста, вилку.       — Ага, — бес спохватился на кухню и, принеся возлюбленному прибор, сел рядом с ним.       Безмолвная тишина нагнетала и так весьма неприятную атмосферу, давала волю мыслям, снова и снова погружая в липкое самобичевание. Блиц включил телевизор. Он срочно должен что-то предпринять.       С того самого переломного момента на тусовке Веросики прошло достаточно времени, однако они так и не поговорили. Просто по душам, без лишнего пафоса, ненавистных оскорблений, лживой невозмутимости, без размахивания своими статусами, без воплей про иерархию и прочую дрянь. Блиц чувствовал напряжение между ними, беспокойство сочилось через его душу. Столас был совсем плох.       Блиц отвернулся к экрану и, уткнувшись в кулак, непринуждённо начал:       — Как тебе лапшичка?       — Неплохо.       — Да это ты ещё рыбу не пробовал, урвал самую свежую. В этой новой забегаловке на углу действительно подают отменный хавчик.       Столас молчал, продолжая так же безинициативно жевать, уставившись себе под ноги.       Бесцельный диалог зашёл в тупик. Блиц не мог подобрать нужных слов, что вообще говорить тогда, когда понимаешь, что всё это время был закоренелым мудачьем? «Прости меня, я облажался»? «Давай начнём всё с чистого листа»? Все эти напускные речи о любви, романтические признания и воспевающие чувства баллады — ведь всё это не про Блица.       «Он со мной только из-за секса. Не может быть и не будет ничего большего, даже если на подсознании я того безумно желаю, ведь где он и где я! Но разве напыщенный аристократ пожертвует своей голубой кровью ради ничтожного беса, разве такое бывает? Неужели у нас с ним всё в серьёз?». Однако, вот он. Сидит рядом с Блицом, он никуда не ушёл и всё это вовсе не сон.       — Спасибо, Блиц, — Столас отложил пустую коробочку в сторону, откидываясь на неудобном тесном диване. На его тонких плечах нелепо висел коротковатый ему свитер, а вся его фигура излучала какую-то непривычную тяжесть. Он не смотрел на беса рядом, отстранённо пялясь в телевизор. Совесть кольнула в сердце Блица. Снова.       — Что ты несёшь? Мне? Спасибо? За что, блять?       — За то, что приютил. Еда, правда, была вкусной, но я думаю мне здесь не место.       — Чего нахер? — Блиц встрепенулся, чуть не уронив кофейный столик. Столас говорил спокойным, печальным тоном, его глаза недвижимо созерцали экран.       — У меня было достаточно времени пораздумать. О дальнейшей жизни, Вии, о нас с тобой. И к каким бы мыслям я не приходил — исход один и тот же.       — Может в своей пернатой голове ты и надумал грандиозные планы, но прояви честь просветить и меня в них тоже.       — Блиц, — прервал его Столас, и тут бесу стало жутко некомфортно под этим пристальным серьёзным взглядом. Столас вытянул ноги на столике и, снова глядя на весьма посредственное будничное шоу Вокстека, продолжал неспешно говорить:       — Я устал от этого. У меня нет желания вновь пытаться что-то доказывать тебе, убеждать, молить. Я потратил столько сил на то, чтобы докричаться до тебя. И чем ты мне отплачиваешь? — он горько улыбнулся. — Оскорблениями? Молчанием?       — Оу, то есть теперь это я виноват? Может тебе напомнить и про твои грехи? — стиснув в кулак край одеяла, Блиц едва не обнажил зубы в гневном оскале, однако, сдержался.       «Держись, Блиц, сохраняй спокойствие. Не проебись хотя бы на этот раз» — думал он, сжимая пальцы до посинения.       — Мои? Ты сам себя слышишь? — Столас наконец повернулся и, всплеснув руками, усмехнулся сам себе. Алый взгляд пронзил Блица остриём. — Да я только и делал, что старался слепить из этой любви что-то дельное. Я прощал тебя каждый раз, как ты пропускал полнолуния, понимая, что тебе тяжело это принять, уважал твой выбор; сколько раз я вытягивал тебя из неприятностей, приходив в самый последний момент; я изо всех сил пытался показать свою заботу, поддержку, ведь я, блять, люблю тебя, Блиц! — Столас срывался на крик, напоминая самого себя в их последнюю встречу до суда. В уголках его глаз собрались мелкие капли.       «Блять, блять, Блиц, ты опять всё портишь. Ты снова довёл его до слёз! Доволен?» — обвинял мозг, действительно вспоминая всё то, что делал для него возлюбленный. «Столас ничего не понимает и никогда не поймёт. Выскажи, выскажи ему всё — полегчает» — вопило сердце, больно тяжелея в груди.       «Да заткнитесь вы все!»       — Столас, я… — Блиц аккуратно протянул к нему руку, однако Столас одёрнулся, быстро утирая слёзы рукавом свитера.       — Что ты? Напомни, что я получал в ответ на все свои мольбы, унижения и малейшие проявления любви? — он всхлипнул, пытаясь подавить новый поток чувств, пелена влаги предательски заслонила глаза. — Обвинения в том, что я «высокомерная шишка голубых кровей, смотрящая свысока на вас, бесов, и плевать я хотел на тебя». Если ты не можешь ответить мне взаимностью, то, что я за монстр, чтобы удерживать тебя?       — Нет, всё не так, нет, — Блиц наблюдал за нервно подрагивающими плечами Столаса, за его сгорбленным силуэтом и не мог ничего сделать.       — Не нужно ко мне прикасаться. Пожалуйста, — прошептал он, закрывая лицо и всё ещё пытаясь совладать с собою.       Блиц рвано вздохнул и отстранился в другой угол дивана, искоса поглядывая на Столаса. Внутри неприятно жгло, то ли от душераздирающего зрелища, то ли от многолетнего напряжения. Все эти чувственные речи заставляют гнойные шрамы на сердце открыться вновь, с новой силой. Мутная чёрная кровь струйками вытекает из ран недосказанности и самовнушений, заставляя Блица столкнуться лицом к лицу со своей главной проблемой и страхом — с самим собой. Годы притворства, отрицания, беспорядочных связей и самобичевания выливаются наружу из этих самых ран. Они выжигают душу, ворочают сознание, приносят только боль. Однако, прежде чем закрыть рану, её необходимо обработать, подождать, вытерпеть, ведь только так она останется не острым напоминанием о произошедшем, а незаметным шрамом. Она станет частью души. Блиц долго скрывался от всего этого, не хотел, чтобы снова было больно. Но сколько ещё сможет выдержать ржавая броня вокруг него? Сумеет ли?       — …но я благодарен за твою помощь, которую ты оказывал мне последние дни. За это время я разобрался и решил, что мне делать дальше, — Столас усмехнулся, даже сам тешась своему приговору, — ближайшие сто лет…       Столас встал с дивана, легко разминаясь. По-обычному ведя пальцем в воздухе, он печально улыбнулся и наклонился за телефоном сам. Может, Столас уже привык к отсутствию взаимности своей любви, однако пропажу магических сил он всё ещё не мог осознать до конца.       — Столас, стой! Подожди! Ты что уходишь? Куда?       — Не беспокойся, связи в Аду у меня есть, найду кого попросить.       — Но ты не можешь вот так просто уйти!       — Почему?       — А как же я?       Столас с едва выразимой заботой в глазах бросил беглый взгляд на импа, продолжая что-то искать в мобильнике. Его щёки всё ещё были мокры, а в глазах можно было заметить отблески слёз, однако он держал себя с аристократической невозмутимостью и спокойствием, за что ему можно было отдать должное.       — А что ты?       — Я…       — Мне самому не хочется никуда уходить, однако я не могу держать тебя рядом с собой против твоей воли, — он отложил телефон и посмотрел на возлюбленного. — Я всегда желаю и буду желать тебе всего самого лучшего, Блиц, ведь…       — Я люблю тебя, блять!       Столас остановился на полуслове и недоуменно уставился на Блица. Его грудь быстро вздымалась, ноздри были раздуты, губы поджаты, а сам он, как будто, стал ещё краснее. Что вытворяет этот имп? Захотел напоследок помучить и так несчастное сердце Столаса? Однако, несмотря на внешнюю неуверенность, от фигуры Блица сквозило такой решительностью и стойкостью, что даже заставило Столаса начать сомневаться в своих догадках. Но он, не теряя лица, произнёс:       — Хватит, Блиц. Пожалуйста, прекрати меня истязать, я устал…       — Блять, Столас! — Блиц рывком подскочил с места и, привычно наклоняя возлюбленного к себе, держа за талию, приблизился к его лицу за считанные мгновения. Поцелуй получился быстрым и смазанным, однако Блиц попытался вложить в него всю душу, всю свою благодарность и чуждую ему нежность. Осторожно обхватывая плечо возлюбленного и вжимаясь в него ещё сильнее, он старался убедить Столаса и признаться наконец себе самому — он его любит. Любит.       На фоне монотонно тараторящее шоу Вокстека сменилось новой серией испанской драмы.       Когда кто-то из них прервал поцелуй, Блиц с надеждой взглянул на Столаса. Розовые щёки и непонимающе хлопающие совиные глаза говорили о том, что получилось. Столас отвёл взгляд, незаметно утирая слёзы, и задал самый глупый, по мнению Блица, вопрос во всём Аду:       — Зачем ты это сделал?       — Потому что я, сука, люблю тебя.       Их взгляды встретились, и они наконец всё поняли.       Столас опустился обратно на диван, не сводя удивленных и непонимающих глаз с беса. Ему точно не послышалось?       — Но…       — Как же вы, знать, любите языком чесать. Ладно, я объяснюсь, хорошо, хорошо… — Блиц глубоко вздохнул и, вытянув ноги на кофейный столик, потёр лицо, настраиваясь на то, чего он боялся больше смерти, больше пыток и гнева Сатаны — признания. Открыть, излить душу, раскрывая старые раны сполна, разворошить прошлое с надеждой, что тебя поймут и примут — всё это Блиц делал во благо, может ближайшего, а может и далёкого будущего. И пусть даже Столас всё равно уйдёт после этого — теперь и он будет не вправе его удерживать.       — Думаешь мне было легко, Столас? — начал он. — Я всю свою грёбаную жизнь пытался вылезти из бедности и того положения, в которое вы, зазнавшиеся лицемерные буржуи, нас загнали. Сидите в своих дорогущих хоромах, где каждой вашей побрекушкой можно прокормить несколько бесовских семей. Вертите нами, как хотите, относитесь как к дерьму, словно мы и когтя вашего не достойны. И я сейчас обращаюсь не к тебе, а к твоим голубым сородичам, которые за всё, что для них делаем мы, импы, и спасибо не скажут! Да даже, блять, в нашу сторону не посмотрят! Однако и ты хорош! — срываясь на крик, Блиц не верил своим ушам: «Неужели это всё действительно говорит он? И откуда вообще он таких слов понабрался, вот и, называется, водись со Столасом». Это был возглас души, льющийся от так долго ждавшего его сердца. «Если бы только такую речь я выплюнул в суде в лицо Сатане, чтобы бы тогда было?» — мимолётно пронеслось у Блица в голове. Рвано вдохнув, он продолжил: — Ты, Столас, и не подумал о моих чувствах! Я считал всю вашу аристократию сраными уродами, и угадай, что я испытал, когда сам принц Гоэтии начал оказывать мне знаки внимания? Мне, безродному бесёнышу, на голову вдруг свалилась такая честь! Что я должен был думать? Голубокровной птичке стало скучно в своей клетке и она решила поразвлечься с импами? Умоляю, сколько раз я такое видел. Я думал, что стоило только дать слабину, попасть на золотой крючок, дать тебе почувствовать свою уязвимость, показать, что ты дорог для меня — вуаля и пташке станет скучно возиться со мной!       В Блице кричала обида, мешались гнев и любовь, и он давал волю своей «исповеди», отключая разум и наконец открываясь себе самому и Столасу. Последний же не говорил ни слова. Столас молча сидел на диване, смотря на возлюбленного серьёзно и выжидающе. Он слушал каждое его слово, невольно поджимая клюв и проникаясь долгожданным признанием, не смел его останавливать. Это был такой ценный и значимый момент, что если бы сейчас Столас прервал его, Блиц бы никогда больше не осмелился бы сказать то вновь.       Бес вскочил на диван, всплёскивая руками и пронзая укоризненным взглядом Столаса:       — Ты хоть представляешь, что я чувствовал в наше последнее полнолуние? Тогда, когда ты отдал мне этот ебаный кристалл Асмодея, сказав, что отпускаешь меня? Я всё думал, что же я сделал не так, зачем ты так добр ко мне? А я подумать толком ничего не успел, как ты выставил меня за дверь, словно шавку! Я винил себя за все грехи, пытался загладить свой проёб самым понятным и привычным для нас способом, который ты, кстати, сам начал. Однако, ничего! Ничего! — Блиц перекрикивал телевизор, за стеной затихли соседи. Он не переставал удивляться самому себе, предложения с необычайной лёгкостью и колкостью вылетали из его рта, минуя сознание. Блиц выставлял себя настолько уязвимым, вываливал разом все скелеты из пыльного шкафа, что ему становилось до безумия страшно.       Слёзы сверкнули на его глазах — Блиц их даже не заметил. Его пыл начинал стихать, и он сам медленно сползал обратно на диван.       — Я старался, блять, правда. Но, видимо, я просто, сука, не умею нормально общаться. Уж извини.       Столас выслушивал его, едва моргая. Впервые Блиц открыл ему свою душу, выложил все карты, излил всего себя и сделал это сполна. Он смотрел на чуть всхлипывающего беса, яростно машущего звонким хвостом, и на его лице было выражение такого сочувствия и сострадания, что он вмиг забыл все слова. Блиц молчал, переводя дух после долгой исповеди, и даже не хотел ни о чём думать сейчас. «Что он, блять, сейчас сказал?», «Зачем он всё это начал? Сидел бы спокойно, работал бы дальше, да и пускай валил бы этот Столас в задницу!» — но при одной только мысли о том, что он уйдёт, и в этот раз уйдёт навсегда, не давало Блицу спокойствия. Он не хотел отпускать Столаса, а для этого всё это, сказанное сейчас, было необходимостью. Когда-нибудь это должно было случиться.       Никто из них не решался ничего сказать или просто не знали что говорить. Голос испанской актрисы по-драматичному печально блеял на фоне.       — Блиц, я…       — Надеюсь, ты доволен, — колючая стальная броня с грохотом упала, обнажив податливую красную кожу. Блицу вдруг стало по-настоящему страшно. Защита, выкованная годами, больше не оберегала его слабости, несовершенства. Все его мысли и чувства были как на ладони, ничего не защищало его. Блиц часто задышал, поджав губы и стиснув кулаки, сорвался с места и побежал к двери.       «Блять, блять, блять».       — Стой, Блиц! — Столас, в два шага догнав беса, цепко обхватил его запястье и притянул к себе.       — Иди нах… Нахер, — извиваясь в объятиях, бубнил Блиц, однако все его слова лишь терялись в пернатой шее, а сам он оказывался прижатым к Столасу ещё сильнее. — Отпусти, блять!       Тонкие руки обхватывали напряжённое тело, неспешно поглаживая спину и скользя вдоль рогов. Под мягкими прикосновениями Блиц прекратил попытки выбраться, начиная медленно оттаивать и отдаваться чувствам. Несмотря на свою крайне эмоциональную исповедь, прогремевшую пару минут назад, он ощущал, как тянущееся густое спокойствие, не торопясь, завладевало им. Присутствие Столаса, его объятия, неспешные движения вдоль спины действовали на беса каким-то абсолютно умиротворяющим способом, что он сам того не заметил, как обмякло его тело.       На мягкий свитер Столаса упала одинокая слеза. Затем ещё одна. Блиц аккуратно, словно чего-то до ужаса боясь, обнял возлюбленного ответ.       Это был их момент, их квартира, город, да что уж, целый мир сейчас мог склониться перед ними. Слишком долго, чересчур много времени они ждали этого, и вот сейчас их сердца, пропустив пару ударов, наконец стали биться в унисон.       Столас крепко, но осторожно прижимал к себе беса, а сам всё надеялся: «О Люцифер, лишь бы то был не сон, иначе я никогда больше не захочу просыпаться».       — Блиц… — прошептал он, услышав еле различимые всхлипы в районе плеча. Столас попытался отстраниться, однако бес с новыми силами сжал того в объятиях, как маленький напуганный ребенок ластится к матери. Резвый хвост окольцевал птичью талию, цепкие пальцы стиснули бледный свитер. — Ох, прости меня. Я…       — Заткнись, Столас. Закрой клюв и просто помолчи. Они оба тяжело дышали, словно вернувшиеся с поле битвы бойцы переводили дух. Блиц утирал «позорные» слёзы, ещё сам не до конца осознавая, что он сделал. Кто-то мог бы назвать его речь напускной бравадой ради удержания рядом с собой Столаса, однако то был скорее крик его настоящего, его души. Ему было всё равно — останется ли с ним возлюбленный или уйдёт, глубоко насрать, ведь его вообще-то это не волнует! Однако, он потерял тот момент, когда причиной такого поведения стало не привычное упрямство и эгоизм, а любовь. Блиц доверил Столасу выбор — остаться с ним или уйти. И, похоже, тот всё решил ещё задолго до этого.       Где-то на небе, за высокими облаками и далёкими туманностями столкнулись две потухающие звезды, а на их месте засверкала новая — яркая и ослепляющая.       — Я, блять, убью этого напыщенного ледяного урода. Пристрелю его из ангельской винтовки, пока он будет спать, — Блиц сильнее сжал свитер возлюбленного в кулаке, решительно глядя перед собой. Его слёзы и слабость, уязвимость и открытость обратились в мстительный исступлённый гнев, нарастающий с каждой мыслью об аристократе. Всё из-за этого мудака, этот голубой ублюдок всему виной. Подступающая к голове ярость ослепляла, оттесняя здравый смысл об их очевидно неравных силах.       — Андреальфуса?       — Не знаю, наверно так зовут эту суку.       Столас крепче обнял возлюбленного и, будучи заядлым романтиком, втайне восхитился мужеством отважного «принца», смущённо улыбнувшись:       — Я не возражаю, если мы сделаем это вместе.       Блиц мимолетно прикоснулся губами к его шее, сразу же одергивая себя от таких открытых проявлений нежности. Столас это почувствовал и, едва не заворковав, сдержал удовлетворенное уханье.       Сокровенный и сердечный момент прервало голодное урчание желудка Блица. На столе его дожидались остывающие пакеты с фастфудом и прохладной газировкой, запах которых все ещё еле заметно разносился по комнате. Блиц отпрянул от Столаса и посмотрел тому в глаза. В жемчужных зрачках блеснула искра надежды, веры в что-то большее, что-то стоящее.       — Жрать хочу, пошли уже, — бес, виляя хвостом, запрыгнул на стул и принялся шуршать бумажными пакетами, предвкушая жареную курицу.       Смотря в тот момент на Блица, Столас чувствовал себя непривычно окрылённым и воодушевлённым. Даже без магии, заклинаний и гримуаров он был готов сворачивать горы, переходить океаны, вершить судьбы, и всё это во благо долгожданной взаимной любви. Внезапное признание возлюбленного, обнажение его души и разума, откровенность и искренность Блица Столас ощущал как победу в многолетней войне, с счастьем на глазах созерцая «плод» своих усилий. Он был так радостен, что и позабыл о всех своих проблемах. Однако, война — не самое тяжелое бремя, куда болезненнее оказываются кризис, разруха и голод после. Вот и Столас в тот момент не подозревал, что все его мысли, действия, слова — были сказаны и сделаны лишь на эмоциях.       Непроглядный тёмный туннель ждал его впереди. Туманная пустота, бессмысленность и томная безнадежность таились за углом, вот вот готовые настать его.       Однако сейчас Столас наслаждался моментом нахлынувшей на него ласки, любви и заботы к бесу. Он очарованно не сводил глаз с Блица, завороженно глядя на того, и любовался не только его внешним, но и внутренним миром.       — Чего ты там застыл? Есть будешь?       — Нет, спасибо.       — Может хотя бы кофе?