Мой Шарль

      Последнее, что ожидал увидеть Шарль сегодня утром — это Макс на его кухне. Пятнадцатилетний Макс, каким он и запомнился с их картингового соперничества. Блондинистый, по-подростковому нескладный и обязательно нахмуренный. Шарль улыбнулся бы такой картине, если бы не был настолько сбит с толку. Это все похоже на странный сон. Но Шарль то не спит. Не спит же, да?              — Что ты делаешь? — спрашивает Макс, хмурясь ещё сильнее, когда замечает щипающего себя за бок Шарля. — Кто ты вообще такой?              — Шарль, — поморщившись от не самой приятной проверки на реальность происходящего, отвечает монегаск. Вот так просто. Явно сбивая с толку ещё и Макса. Видимо, не только Шарль считает всю эту ситуацию абсурдной.              Макс выглядит так, будто шестеренки в его голове вращаются слишком быстро. Настолько быстро, что вот-вот из его ушей пойдёт дым. А может, и из носа, символично делая юношу похожим на редбулловского быка. Минуту он выглядит так, будто сомневается в здравии своего рассудка и адекватности его восприятия происходящего. Только минуту. Потому что потом он приподнимает брови и смотрит на Шарля, как на идиота. Теперь он сомневается в адекватности Шарля. Псевдошарля. Потому что его Шарль такой же пятнадцатилетний, ужасно худой и жутко раздражающий. А у этого милый свитер, взъерошенные кудри и подозрительно знакомый акцент.              — Ты не мой Шарль, — Макс фыркает, глядя на Шарля с прищуром. Слова скатываются с языка сами. Первее, чем Макс успевает их осмыслить. От вырвавшегося спонтанно «мой» хочется помыть рот с мылом, но деваться уже некуда. Да и как описать это по-другому, Макс не знал.              — Ты похож на него, но… Нет. Ты не мой Шарль, — повторяет Макс.Он не настолько наивный, чтобы повестись на такой бездарный розыгрыш. Должно быть, это очередной Леклер, они все выглядят слишком одинаково на вкус Макса. С тем лишь отличием, что Шарль обычно ещё и самый противный из всего семейства. Маленький Артур ему пока ничего сделать не успел, а Лоренцо появляется на трассе раз в пять лет и выглядит вполне спокойно.              Шарль удивлённо вскидывает брови. Мой Шарль? Еще вчера эта фраза от Макса казалась до безумия милой. Родной, домашней, уютной. Почти такой же любимой, как и очаровательное ферстаппенское «Шарли». Но вчера и Макс был другой. Как минимум, повзрослевший, как и сам Шарль. Двадцатисемилетний, с несколькими титулами и бесчисленными рекордами за спиной. Нынешний Макс давно успокоился и стал походить на домашнего кота, подставляющегося под касания, тянущегося к рукам Шарля каждый раз. А этот Макс был все тем же ощетинившимся котёнком, каким Шарль его и помнил. Тогда это, конечно, бесило и ни о каком «котёнке» не могло быть и речи. Но сейчас воспоминания греют душу и вызывают улыбку.              Шарль тихо смеётся и качает головой. «Мой Шарль» от этой версии Макса звучит несомненно по-другому. Буквально ощущается иначе, без чёткой на то причины. Но это недовольно фырканье и нахмуренный вид все равно заставляет Шарля улыбаться. Глядя на такого Макса, Шарль не может не улыбаться. Иногда Леклеру кажется, что он помнит каждый маленький жест, каждую интонацию и мимическую морщинку на лице Ферстаппена. Потому что в соперничестве с Максом прошла вся его юность, а молодость проходит в нежной к нему любви. Макс был рядом с ним, кажется, всю их сознательную жизнь. Сначала, может, и вынужденно, но сейчас оба благодарны вселенной за такой подарок.              — Ладно, малыш, давай найдём моего Макса и будем думать, что с тобой делать, — Шарль бормочет себе под нос, когда неловкая пауза затягивается.              Идея позвонить Ферстаппену давно стала универсальным решением любой непонятной ситуации. Шарль не может найти в квартире пульт? Позвонить Максу, должно быть это он оставил его где-то помимо гостиной. Шарль не может выбрать рубашку? Конечно же, позвонить Максу, ему же снимать её вечером. Сломался компьютер? Все ещё позвонить Максу, он разбирается в этом лучше Шарля, всегда отдававшего предпочтение телефону. Совместное решение проблем было одним из преимуществ отношений. Если эти проблемы, конечно, не устраивал сам Макс. А Ферстаппен был той ещё катастрофой. Шарлю уже приходилось менять замки после того, как пьяный Макс не смог открыть дверь привычным образом и решил выбрать насилие. Не самое весёлое занятие, на самом деле, особенно в выходной. Но это того стоило. Пьяный Макс был удивительно разговорчивым даже для самого себя, признавшись в любви Шарлю бесчисленное количество раз, прежде чем со спокойной душой выключиться на диване в гостиной прямо во время своего бессмысленного монолога про любимые породы кошек.              Шарль улыбнулся едва заметно и покачал головой, мысленно откидывая воспоминания в сторону. Сейчас у него были другие проблемы. Опять с Максом, но явно другие. И если его Ферстаппен быстро согласился приехать, звуча почему-то тоже взволнованно, этот Макс опять смотрел на Шарля с ноткой презрения. Леклер тихо хихикает: он понимает причину его реакции, он помнит причину. Это сейчас Ферстаппен тот ещё фанат ласковых прозвищ. Пару лет назад обращение «малыш» не вызывало в нем ничего, кроме закатывания глаз и недовольного фырканья. Особенно от Шарля. И черт, как же Шарль любил этот контраст.              Макс вообще был полон контрастов. Раньше он выталкивал Шарля с трассы, на что тот безумно злился и готов был чуть ли не драку прямо в гаражах устраивать. Сейчас Макс выталкивал его только из-под одеяла, на что Шарль, любящий поспать с комфортом, злился ещё больше. Обнаглевшего нидерландца спасало только то, что за время, проведённое бок о бок с Леклером, он научился извиняться. Да и сам Леклер все-таки чувствами к нему проникся и обижаться долго не мог. Это на трассе Макс был серьёзным соперником и талантливым гонщиком, за её пределами он был просто Максом. Его Максом. Местами нелепым, временами до жути приставучим и определённо любимым.              Дверной звонок раздался удивительно неожиданно. Шарль знал, что он прозвучит. Более того, он ждал этот звонок. Но чуть позже, как минимум. Мысли стаей шуршащих мышей бегут из головы, позволяя снова вернуться в реальность. Макс приехал быстро. Слишком быстро. В прошлый раз, когда Ферстаппен торопился так же, у него была очевидная мотивация: Шарль прислал ему свои фотографии с прямым и бесстыдным приглашением. И Макс, конечно, примчался едва ли не быстрее своих гоночных рекордов. К Шарлю не примчаться невозможно. Невозможно.              Леклер открывает входную дверь и замирает тут же. До смешного знакомая прическа с длинной чёлкой и лохматым затылком в сопровождении хитрых зелёных глаз ставит в тупик. За дверью Шарль натыкается не на Макса, а на себя же, но младше. Это почти комично, будто бы вырвано из дурного анекдота. Но это не анекдот и смеяться совсем не хочется.              Тишина неловко повисает в воздухе. Все четверо смотрят друг на друга в не понимании и не доверии. Какой же это сюр. Хочется сравнить самих же себя с мемом про человеков-пауков. Людей-пауков? Не важно. Ситуацию это не исправит, да и ясности ничуть не внесёт.              — А Бибер тут че забыл? — младший Макс тут же ощетинивается, завидев катастрофу парикмахерского искусства, которая, пожалуй, будет снится ему в кошмарах ещё долгие годы.       Макс понятия не имел, где он и как сюда попал. Но это лохматое чудовище нашло его и тут. Как будто бы сама судьба хотела над ним поиздеваться, постоянно тыкая его носом в Леклера. Куда бы он не шёл, Шарль либо был там, либо появлялся через секунду. Макс не смог бы спрятаться от него и в аду. Хотелось бы сказать, что единственным спасением был рай, куда этого дьяволенка просто не пустили бы, но зная Шарля, он пролез бы и туда, лишь бы насолить Максу своим присутствием.              — Ты кого Бибером назвал, а? Давно тебе папаша рот разрешил открывать? — не уступает ему младшая версия Шарля. А ведь таким милым мальчиком казался секунду назад, пока рот не открыл.              И в этом, наверное, был весь Леклер. Двоякий. Макс бы даже сказал двуличный. С кем-то он вёл себя, как прилежный и послушный сын маминой подруги. Выстроил настолько идеальный образ, что не за что было и зацепиться. С Максом он был той ещё оторвой. Ферстаппен, признаться, так и не разобрался до конца, кого называют этим словом, но Леклера так назвать хотелось. Каждый раз его присутствие ощущалось как резко оторванный пластырь с ещё не зажившей коленки. Не так больно, насколько раздражающе.              — Эй, эй, полегче. Чего вы оба завелись с утра пораньше? — в разговор вклинился старший Шарль, пытаясь урезонить бесноватых подростков.              Он уже и забыл, как это было. Забыл, какими безмозглыми задирами были оба и как начинали конфликт на пустом месте. Он давно отвык ссориться с Максом. Может, потому что повзрослел и научился разделять личную жизнь и гоночную карьеру. А может, потому что сам Макс усвоил урок после Австрии. Леклер тогда отписался от него сразу после гонки, находясь в одном самолёте, и игнорировал демонстративно, казалось, целую вечность. Меры пусть и радикальные, но, как оказалось, вполне рабочие. С тех пор конфликты после гоночных инцидентов стихли и стали списываться на обычные эмоции. Оба научились и извиняться, и закрывать глаза на досадные неприятности на трассе. Это не стоило того, чтобы мотать нервы и себе, и любимому человеку.              — Из-за него меня отец бросил в Италии на чёртовой заправке! — Макс хмурится, не понимая, почему они не видят очевидного. Маленький Леклер был злом в первой инстанции. Он был первопричиной всего плохого в этом мире, Макс в этом уверен. И дело даже не в том, что ему в дождь пришлось идти до ближайшей заправки, потому что карманов в гоночных костюмах не было и телефон вместе с отцом уехал на машине, оставив хозяина на обочине. Дело было в самом существовании этого ненормального.              — Это чья проблема: моя или Италии? — Шарль фыркает, складывая руки на груди. По скромному мнению Шарля, Макса стоило из Италии просто депортировать и запретить дальнейший въезд. Как бы прекрасно тогда смотрелся турнир по картингу. Сказка просто!              — Да он со мной две недели не разговаривал! — настаивал Макс, все больше выходя из себя. Этот Леклер был самым раздражающим человеком на земле. Макс ведь даже извинений не просил за то, что Шарль уничтожил ему гонку, просто вытолкнув с трассы на первых же кругах. Почему этот идиот не мог просто признать свою ошибку и перестать вести себя так заносчиво?              — Не благодари. Я бы на твоём месте вообще с ним не общался. Он конченный какой-то, — Шарль жмёт плечами, закатывая глаза. — Хотя кому я это говорю? Яблоко от яблони…              Макс готов поклястся, что скрип его зубов слышен во всей комнате. Он не злится. Он кипит от злости. Шарль видит его насквозь. Читает, как открытую книгу. Как долбанный учебник «Выведи Макса Ферстаппена из себя за три фразы». Шарль сводит его с ума. Руки сами сжимаются в кулаки, но прежде, чем Макс успевает что-то сделать, его старшая версия оказывается между ними.              — Ладно, ковбои, тормозите. Потом разберётесь в своей Санта-Барбаре. Не при нас, хотя бы, — Ферстаппен-старший с удивительной лёгкостью разводит двух въевшихся друг на друга подростков по сторонам.              Мини-Макс всё ещё сопит недовольно, глядя на картингового зеленоглазого террориста исподлобья. Мини-Шарль всё ещё обиженно задирает подбородок, намеренно не смотря на Ферстаппена. Ему-то его причёска нравилась, пусть каждый второй и считал своим долгом отпустить о ней глупую шутку. Старший Макс вздыхает тихо, глядя на их расприи. За годы знакомства с Леклером, он успел не только понять, как много тот думал о своей внешности, но и принять это. Максу не сложно иногда ему подыграть, леклеровская улыбка всегда того стоит. Не сомневаясь ни секунды, он запускает руку в отросшие волосы подростка и мягко их взъерошивает, шёпотом отмечая, что ему причёска эта тоже нравится. Он вообще кудри Леклера обожает, ему грех на что-то жаловаться.              Шарль помладше вскидывает на него взгляд и также тихо уточняет, правда ли ему нравится. Его тон настолько искренний, насколько и трогательно наивный. Макс закусывает губу, скрывая улыбку. Шарль всегда выглядел, как котёнок, но его уменьшенная серия и вовсе напоминала того самого героя Шрека с умилительными зелёными глазами. Противостоять такому буквально невозможно и Макс кивает, всё-таки улыбаясь. Он сдался этим чарам уже давно, смысл сейчас делать вид, что не подвластен им? Макс всегда любил котов. Возможно потому, что Шарль напоминал одного из них.              Ферстаппен младший снова недовольно ворчит что-то себе под нос. Его глаза не двигаются с картины перед ним, будто бы он хочет взглядом прожечь дыру в обоих. Зачем он вообще трогает Шарля? И почему трогает так? Мягко, до отвратительного нежно. А Леклер этот ещё и не противится, зараза. Если бы так сделал сам Макс, Шарль откусил бы ему руку по локоть, как бешенная собака, за одну только мысль. А тут стоит, улыбается нелепо и смотрит, как щенок. Придурок.              — Должен признать, он паркуется лучше, чем ты. Ну, ты в детстве. Не совсем ты, но… — Макс шутит вполголоса, снова обращаясь к своему Шарлю.              — Ты пустил его за руль? Вернее, меня, но не совсем меня. Ты понял, что я имею в виду, — Леклер путается в словах, ситуация все ещё не поддаётся ни объяснению, ни пониманию. Обращаться к самому же себе в третьем лице странно. Да и он ли это вообще? Боже, почему все так запутанно? Шарль устало вздыхает и качает головой. — Он же ещё подросток, Макс.              — Ой, да ладно тебе. Я видел тебя на трассе сотни раз, ничего бы не случилось, ты не такой уж безрукий и никогда таким не был, даже если иногда я говорю обратное. Ну… А если бы и был, я сидел рядом все это время, я бы не дал тебе…ему въехать в столб, — Макс фыркает, пожимая плечами. Шарль думает вообще не о том, это ни разу не та проблема, с которой им стоит разбираться прямо сейчас. — Тем более, это был единственный способ заставить его поехать со мной. К чести твоей матери, она действительно воспитала тебя хорошо и ты отказывался садиться в машину к подозрительному дяде. Эх, такой мальчик хороший был, пока не повёлся на тачку.              Макс снова фыркает, качая головой в притворном разочаровании. Ухмылка все равно ползёт по его губам и Шарль закатывает глаза. Оба Шарля закатывают глаза. И этот факт топит сердце Макса в очередной раз. Все-таки что-то в этой жизни вечно. Этот маленький жест слишком очарователен, чтобы этому сопротивляться. Ферстаппен наконец приближается и оставляет на губах своего Шарля короткий поцелуй. Такой незамысловатый и небрежный, будто они женаты уже несколько десяток лет. По-прежнему нежный и влюблённый, будто бы Макс встретил его только вчера.              Глаза младшего Ферстаппена тут же расширяются от шока. Почему он только что поцеловал Шарля? Почему он выглядит таким счастливым от этого действия? И почему, черт возьми, сам Шарль не против? Макс хмурится и смотрит на свою взрослую версию. Его губы кривятся в едва заметном отвращении при виде приторности довольной улыбки другого себя. Это чувствуется странно. Слишком странно. В его глазах теплится что-то, чего Макс никогда не видел. Это не страсть и не обожание, которыми кипят все романтические комедии. Не простое влечение или обычная симпатия, встречающиеся повсеместно. В его глазах будто бы мешается признательность и непередаваемая нежность. Отец никогда не смотрел так на мать, так почему он смотрит? Ещё и на Шарля. На этого напыщенного самовлюбленного мальчишку.              Макс снова переводит взгляд на привычного Шарля. Сознание рефлекторно называет его своим опять и Макс кривится. Это не его Шарль. Но юноша смотрит на поцелуй из-под своих дурацких пушистых ресниц, явно пытаясь скрыть взгляд, потому что не смотреть не получается. Максу кажется, что это неловкость. Что Шарль тоже шокирован происходящим. Именно поэтому так старательно прячет глаза и краснеет едва заметно, смущённо.              Макс замирает. Осознание трогает его внезапно, просачиваясь в мысли бредовой идеей. Смущённо. Не неловко, смущённо. Чёртов Леклер смущается, глядя на то, как их взрослые версии целуются. Он облизывает губы в коротком стыдливом жесте и откидывает длинную челку назад, махнув головой. Макс отчётливо видит румянец на его щеках. Ему это точно не кажется.              — Фу. Вы. Фу! Что вы вообще делаете? Прекратите, — Макс наконец-то снова находит свой голос. Его недовольство очевидно и в тоне голоса, и в хмуром выражении лица. Он борется с желанием оттащить взрослых друг от друга, но не уверен, что хочет трогать кого-то из них.              Другой Макс вскидывает брови в насмешливом удивлении. Ферстаппен никогда не думал, что сможет бесить сам себя, но эта ухмылка его раздражает. Старший Шарль тихо смеётся и качает головой, отстраняясь лишь на несколько сантиметров. Максу от этого не легче. Руки второго, другого Макса все ещё на его бёдрах.              — Что случилось, малыш? Чем-то недоволен? — Шарль фыркает очередным тихим смешком. Его голос звучит подозрительно ласково.              Макс привык к его язвительным комментариям и саркастичным ответам, но от этого Шарля они ощущаются по-другому. Так, будто бы он делает это не специально, чтобы его выбесить, а просто потому, что хочет пошутить. Безобидно, беззлобно, беззаботно. Даже не над ним. С ним, скорее. И это сбивает с толку. Жар приливает к щекам. В этот раз не от гнева, сколько бы он не пытался убедить себя в этом.              Эта сторона Леклера ему не знакома. Макс не знает, как к ней относится. Почему Шарль внезапно такой… не раздражающий? Его хочется назвать милым. И потрогать эти ужасные волосы с ужасной стрижкой. И поцеловать его, наверное, тоже хочется. У него ведь такой мягкий голос, может, и губы такими окажутся. Хотя если и не окажутся, это, наверное, всё равно не плохо. Его старшей версии, похоже, нравится. Возможно, даже слишком. Макс хмурится от своих же мыслей. Их явно несёт не в ту степь.              — Почему вы целуетесь? — нелепо выдаёт Макс. Возмущения внезапно застревают в горле. И обращение «малыш» больше не режет слух, и смешок оскорбительным даже не кажется. Макс тушуется под внимательным, почему-то тёплым взглядом другого Шарля.              Губы подозрительно привлекательного Леклера содрогаются в улыбке. В улыбке, которую тот очень пытается сдержать. А может, в попытке и вовсе не засмеяться. Он переводит взгляд на другого Макса, на того, которого, должно быть, считает своим. Маленький Макс хмурится от этого, но объекты его пристального внимания не смотрят на него в ответ. Они будто бы переговариваются, но без слов. Молчаливо, но весьма эффективно, судя по тому, как блестят счастьем глаза обоих.              — Я честно даже не знаю, что тебе сказать. Потому что мы встречаемся? Потому что мы любим друг друга? — Шарль возвращает свои зелёные глаза обратно к младшему Максу. Его длинные ресницы внезапно не кажутся дурацкими. Их трепет почти завораживает и Ферстаппен не находит слов, чтобы ответить.              — Вы встречаетесь? — вместо него в диалог вклинивается второй Шарль. В его таких же зелёных глазах искрится искреннее любопытство и Макс почему-то засматривается и на них, пропуская очередной вопрос мимо ушей. — Как давно?              Взрослые снова переглядываются, без слов обмениваясь мнениями. Один из них вскидывает брови вопросительно, а второй на это лишь жмёт плечами, махнув слегка головой. Наверное, на их языке это что-то значит. Наверное, они и правда научились понимать друг друга без слов. Но со стороны это выглядит настолько непонятно, насколько и очаровательно.              — С лета этого года, наверное? Раньше все было немного… неопределённо, — Макс тихо хмыкает, пихая Шарля в бок. — Кто же знал, что все изменит собака. Я бы завёл с тобой целую свору.              Шарль притворно закатывает глаза и хихикает. Он не убирает руку Макса со своего бока и не спешит отстраниться сам. Ему вполне комфортно с этим касанием, ему комфортно с присутствием Макса в своём личном пространстве. Ещё пару лет назад это было практически невозможным. Сейчас это кажется не привычным, нет. Желанным. Необходимым.              — Мы с Алекс завели собаку. Долго думали над именем, пока я внезапно не предложил Лео. Я даже и не понял, почему, на самом деле. Просто первое, что пришло в голову. Пока Алекс так же внезапно не спросила, не из-за Макса ли это, — заметив непонимающий взгляд, Шарль объясняет слова Макса про собаку. История и правда вышла забавная. — И она, наверное, шутила. И все равно оказалась права. Я после этого ещё пару дней в голове её слова крутил. Вроде Лео как Лео, обычное имя. Но со львом и правда ассоциируется только Макс.              В комнате снова повисает молчание. На этот раз, не такое неловкое. Напряжённость ушла и дышать будто бы стало легче.              — Мне всегда казалось, что если Шарль и окажется геем, то с кем-то вроде Пьера, — Макс-подросток снова выглядит сбитым с толку. И это почти очаровательно, учитывая, каким враждебным и раздраженным он был вначале. — Или, не знаю, Джордж?              Оба Шарля переглядываются и заходятся тихим хихиканьем. Худощавые плечи младшего мелко поддрагивают от того, каким смешным он находит это внезапное признание. Улыбается даже взрослый Макс, слегка покачивая головой.              — Что? — хмурится недопонятый гений в лице Ферстаппена-младшего. Почему все внезапно начали смеяться, не объяснив ничего ему? Почему все в курсе происходящего, кроме него? Макс бросает взгляд на своего Шарля, только чтобы убедиться, что тот все ещё сотрясается в беззвучном хихиканье. Мысленное обращение к Шарлю, как к своему, кажется естественным и Макс даже не замечает, как обращается в Леклеру именно так.              Слишком сосредоточенный на карьере Макс не замечал многих вещей. И что Джордж по уши влюблен в лучшего друга Алекса чуть ли не с пелёнок, и что называть Шарля своим удивительно приятно.              Слишком любопытный и неусидчивый Шарль откроет ему глаза на многое в будущем. Но сейчас Максу хватает и возможности разглядеть в его зелёных глазах заразительное веселье вместо привычного презрения. Макс, опять же, был слишком слеп, чтобы отличить презрение от неумело скрываемой заинтересованности, все эти годы.