У моей доброй крестной особый дар

Глажу по голове свою крестницу-сироту. Ее мачеха в доме закрыла совсем одну, лишь бы принц на балу красоту в ней не разглядел. Разгребать из каминов золу — вот ее удел, подметать, шить да прясть, убираться, взбивать, стирать, прозябать в четырех опостылевших ей стенах, пока сестры транжирят наследство на блеск и шик. Только есть у нее, чего нет у них — то души светлой, доброй, невинной тепло, ему нет цены; а они, равнодушные, злые, обречены. Поднимает глаза ко мне ласковое дитя, говорит, и не сразу я понимаю в ее речах, что не нужен ей бал, бой курантов в глухой ночи: принца все равно, как ни старайся, не получить. Платье тоже не нужно, на туфли не трать хрусталь. И я думаю, господи, как же чиста она, как чиста!.. Улыбается кротко, тянет ко мне ладонь, говорит, я прошу тебя выполнить лишь одно: мне не нужен тончайшего шелка изящный крой — мне копаться в золе, раз прозвали меня золой — и, раз пальцам быть черными и не носить колец, не зайти госпожой в столь желанный для всех дворец, дай мне принца иначе: все царство сожги дотла, ведь с золой управляться умею лишь я одна. Глажу по голове свою крестницу-сироту и мечтаю ее, как и мачеха, закрыть тут, не считая теперь, что к ней та чересчур строга, и клянусь никогда, никогда ей не помогать.