Keep knocking on my empty heart

Аргенти. Перемолотые, пахнущие сладкой гнилью облезлые щепки на морском берегу, припорошенные слипшимся песком. Блеклые следы алой краски на них. Грязное синее небо в бесцветных перистых разводах давит на море, понемногу растворяясь в нём тонким бензиновым слоем, что остаётся на поверхности. Тощие, узловатые влажные крылья, запах прозрачных чешуек в тухлой крови. Острые когти в язвах. Взъерошенные перья, болезненно яркое пятно клюва. На песке остались следы, что вскоре будут уничтожены. Но пока что они есть, хоть и ненадолго. — Можно, — небольшая заминка, — я буду рядом? — Тебе будет плохо, — ласковый смех, — всем всегда становится плохо, я уже привык. Я заражу тебя, дорогой, а ты и не заметишь. — Плевать. Ар ген ти. Надрывная сирена больного смеха, ломкие руки, лихорадочно обнимающие за угловатые плечи. Тяжёлая от сырости ткань пальто, натянутая до предела. Почему ты вообще спешил? Разве не должно быть всё равно? Растрёпанные от бега красные волосы в каплях мутной воды. — Ненавижу. Стеклянная покорность, вытянутые в призывном объятии руки. — Как же я ненавижу это. Губы с солёным крошевом, что разъедает мельчайшую ранку, алое, растворённое в тёплой слюне, мокрые слипшиеся ресницы. — Иди ко мне, — зелёное, стекающее по щекам, по безнадёжно закрученной проволоке улыбки, — пожалуйста. Бутхилл разжимает ручку чемодана и послушно растворяется в смазанных поцелуях. На этот раз он не уплывает. Ар г ен ти. Волны, омывающие камни и любовно, мягкой ладонью уничтожающие острые углы. Вода умирает, рассекается дышащими открытыми ранами, лишь для того, чтобы снова возродиться. Ядовитая вода течёт по его перемороженным корням вен, пульсирует в кончиках пальцев, пока он проводит ими по гладкой влажной коже. Он бесконечно умирает, захлёбываясь, спешно проглатывая, заполняя лёгкие до белой боли, и ему не жаль. Восковая податливость тела, что льнёт к нему, тащит на самое "до". Выступающие прутья рёбер, обтянутые наспех очищенной кожей, едва не разрываются от дыхания. Желтовато-сиреневые синяки на дрожащих неприкрытых коленях. — Мне так холодно, — ткань покрывала легко сминается, — возвращайся. — Раз ты просишь, — нахально-любящая усмешка. Дрожь, комком застрявшая в горле. Мне так больно смотреть на такого тебя. Ар г е н т и. Зеркало, обрызганное каплями воды и мыла. Воспалённый взгляд мимолётом, с треском захлопнутая обветшалая дверь. В их доме неуютная прохлада, такая же, что поселилась в самой середине безвольных запястий. — Как ты думаешь, — кофе в его руках до безумия сладкий, — мы переживём эту зиму? — Я никуда не тороплюсь, — голова на худом плече, такой родной особенный запах волос, — и тебе не стоит. — Прости, — крохотная улыбка, спрятанная в шерстяной шарф. Кофе, на самом деле, просто отвратительный. Аргенти его даже не пьёт, просто держит для милой иллюзии нормального утра. — Ты ведь понимаешь, что мне не нужно, — рваное частое дыхание, голова, наклоненная по-птичьи набок, — твое грёбаное спасение? — Ты ведь понимаешь, — Бутхилл умудряется улыбнуться, — что я и не пытаюсь тебя спасти? Аргенти прикрывает глаза, облизывая влажные губы. — Хорошо. Так и надо. Кто-то из них врёт. Возможно, даже они оба. А р...-...г...ент...-...и. Солнце заходит, поторопись. Оно осыпается в грязную лужу неровными кровоточащими кусками золотой плоти. Оно не греет, собери его в свои ладони, напои цветочным дыханием. Нет, бесполезно, боже, почему ты такой бесполезный? Ветер гонит волны прочь от песка, оставляя хрупкие останки рыб. Аргенти даже не эта рыба, его мягкого скелета не найдут, не отыщут. Аргенти не оставит ему ничего. Он так надеется. — Бутхилл, — имя оседает на языке, застревает в глотке, — Бутхилл. Он комкает в руках его лёгкий шарф, который уже намок от дождя. Запах создаёт видимость присутствия, и от этого в груди со звоном лопается что-то. — Мне не жаль. Наверное, он бы сказал "и мне тоже". Аргенти предпочёл бы это, пока ветер с хнычущей нежностью нашёптывает ему реквием. Всего лишь шаг. Как ты думаешь, мы переживём эту зиму?