чужачка

Слухи всегда разлетаются быстро. Не успела еще приехать, а весь Ротков гудел подобно пчелиному улью, предвосхищая московских чужаков в своей приветливой провинции. Зачем из столицы ехать в такую даль? Ротков, небольшой, совсем крошечный город в глуши таёжного леса, район вечных дождей и туч; земля там была всегда мокрая, а воздух влажный, спёртый и душный. Ротков пах сыростью и гнилью, как настоящее болото: всюду загнивающий мусор, речащая по дорогам мутная вода, скапливающаяся в канавках и ямках плохо уложенного асфальта. Там всегда холодно, даже летом, ведь солнечные лучи не пробивались, скрытые либо извечными тучами, либо сине-зеленой хвойной листвой тайги. Одинаково низкорослые здания зияли серостью, надоевшей гнилью — штукатурка по сырым стенам ползла и трескалась; железные крыши, щедро покрытые рыжеватой ржавчиной, совсем не музыкально скрипели даже в безветренную погоду. Свинцово-туманное небо приедалось и надоедало. Все дома там одинокие, необжитые, точно покинутые. Дай Боже на весь город хотя бы несколько хрущевок, а так в основном жили как могли, кто что сам построил. И улицы — тесные, узкие. Петляли от дома к дому, от переулка к переулку, складывались в замысловатые лабиринты, такие же тёмные, сырые, безжизненные. Эхом отражали скрипы крыш и хлюпанье людских шагов, слякоть, слившаяся в единый грязевой поток, норовила попасть в каждую щель. Единственный свет здесь исходил от редких, через раз работающих фонарей, ведь солнце давным-давно покинуло это место. Горожане, под стать городишка, все серые, одинаково хмурые, лица их никогда нельзя запомнить точно, все смазанные, смутные, будто Ротков город-призрак, а население его — духи неприкаянные. Несуществующие. Так Ян всегда считал. Он в этом городке родился и вырос, научился выживать. Выживать — не просто преувеличение, жизнь за свой короткий отрезок успела подкинуть ему некоторых сложностей, вынуждающих к смекалистости и изворотливости. Порою к словоохотливости, а где не получилось договориться — к кулакам. И если с дворовым хулиганьем смириться просто, то от собственной семьи не убежишь. Ян это понял. Так проходит детство — ты учишься взаимодействовать с тем миром, где оказался. Учишься на собственных ошибках, набиваешь шишки, периодически ступаешь на те же грабли. Зато с годами многое знаешь. Знаешь, что между домами на Никитинской лучше не ходить в тёмное время суток, если не хочешь набречь на закладчиков или тех, кто уже самозабвенно ищет вену; что теть Люба с первого подъезда потеряла внука и заимела привычку подкармливать местных ребятишек, так что и себе лишний пирожок урвать можно. Что дед Саныч гонит самогон у себя на даче, что «Белянку» в ларьке у пятого дома не стоит брать, если не имеешь цели ослепнуть, что у гаражей после школы всегда вьется хулиганьё и что не всем надписям в подъездах можно верить. И что слухи в Роткове разлетаются за считанные часы. Быстро среди заплёванных лестничных пролетов зашептались о приезжих, что, мол, девчонка с глупым именем, что родители её вычурно-умные, какие-то там важные профессора и большие шишки. Зачем приехали? Поди глава семейства метит на место мэра? И что девчонку успели устроить в тридцать третью школу, а значит поселились ближе к центру, значит, в одной из хрущевок. В одну из хрущевок — это значило, что у Яна был шанс оказаться соседом этих загадочных москвичей. Хрущевок-то мало. И, конечно, над собственным везением ему хочется иронически рассмеяться, когда Ян в собственном подъезде сталкивается с незнакомкой. В темноте, чёрт бы побрал школьников, выкручивающих лампочки в подъездах, не увидел её. Ростом ему приблизительно по плечо, с длинными тёмными волосами, в одежде аккуратной (это примечательно, такие бросались в глаза сразу, ведь ротковцы моды не знали, только удобство), выглаженной. Но смотрела волком, чуть искоса, чуть исподлобья, как-то опасливо, не успел Ян ни извиниться, ни спросить в порядке ли она, как девчонка вспорхнула по лестнице и скрылась в квартире с шестёркой на двери. Шептались улицы, даже теть Люба с первого заинтересованно поглядывала, отодвигая край цветастых штор на своей кухне, всё посматривала во двор. На самопровозглашённой парковке у девятнадцатого дома среди Москвичей и Жигулей притаился белый Мерседес. Ян даже побаивался за его судьбу, как бы не позарились местные. Хотя, чего таить, ротковцы чужаков хоть и невзлюбили, но оправданно остерегались. Теперь в девятнадцатом доме на втором этаже выделялись окна шестой квартиры — единственные во всей, пожалуй, хрущёвке, имели однотонные скучные шторы, вместо буйства красок и распустившихся цветов. В понедельник зашепталась тридцать третья школа, встречая новенькую девочку в середине осени. С несуразным именем. Лэйн. Л-э-й-н. С порога отчуждённая, очевидно не знающая ротковских правил, не постаралась себя ничем зарекомендовать, наладить связь. Высокая и стройная, в выглаженной белоснежной рубашке, аккуратно заправленной в тёмно-серую юбку, на одном плече болтался беленький рюкзачок с трогательным брелоком в виде ангелочка, длиннющие волосы ниспадали за спину. А у самой лицо безэмоциональное, холодное; она вписалась в серость Роткова, в гниль петляющих улиц, но все ещё не знала правил. Это Ян понял, что она опасается, что за напускной наледью осторожничает, а для остальных, не таких уж сведущих, Лэйн осталась высокомерной выскочкой богатеньких москвичей. А клички лепились даже быстрее, чем расползались слухи. Но намертво прилепилась одна-единственная: чужачка. Первое же замечание чужачка словила, только успев войти в класс. Ирина Николаевна, математичка в почтенном возрасте, сухонькая женщина с редкими светлыми волосами, въедливо запричитала: — Космы распустила! Что там в этой вашей столице происходит, в школе разве можно в таком виде появляться? А ну собери волосы, либо брысь из класса. Лэйн понятливо качнула головой и с всё тем же выражением лица послушно завязала низкий хвостик. Училась чужачка хорошо — оправдывала репутацию родителей-профессоров. Голос её, ровный, тихонький, но уверенный, спокойно отвечал на любой заданный вопрос, но невольно приходилось затихать, чтобы услышать, что там новенькая щебечет. Как бы не хотелось признавать — Лэйн была красавицей. На зависть ротковским девчонкам. Особливо не носила косметику, но личико всегда оставалось свежим и светлым, серые глаза окаймлены темными длинными ресницами, тонкие чернявые бровки, розоватые и без блесков губы. Аккуратная и тихая Лэйн молчаливо бродила в стенах школы, в столовой держалась особняком, избегая компаний, ни с кем не заговаривала лишний раз; носила красивенькое приталенное пальтишко и сапожки на коротком каблуке. Одноклассницы в протертых куртках, а кто и в маминых кожанках, провожали недобрыми взглядами. Что зависть творит с девчонками — Ян знал. Не удивился, когда обнаружил-таки потрёпанную Лэйн за школой. Сюда почти не выходили окна, а если и выходили, то всё равно никто давным-давно не следил за происходящим. Ротков сам воспитывал детей, это делала улица и школа — далеко не первое и явно не последнее поколение. Он безмолвно прислонился плечом к облупленной штукатурке, крутя меж длинных пальцев сигарету, и наблюдал, как Лэйн оттряхивала полы запачканного пальто и безуспешно пыталась смахнуть грязь с некогда белого рюкзака. Сделала шаг и споткнулась — под складками пальтишка открылась разбитая коленка и содранная ткань капроновых колгот. Лэйн равнодушно потянулась стереть кровь, но Ян перехватил руку, встретив кусачий недоверчивый взгляд. — Руки грязные, куда тянешься? — хмыкнул он, рассматривая маленькую ладонь в своей, на той нашлась вся пыль с асфальта и грязь ближайшей лужи. — Я не просила о помощи, — отчеканила чужачка, буравя тяжёлым взглядом. Ян постоял, смотря на неё, такую грозную и еле-еле достающую ему до плеча. А затем мягко рассмеялся, выпуская холодную грязную ладошку из рук. Нашарил в карманах своего чёрного пальто платок и бесхитростно протянул ей. — На, возьми, Л-э-й-н. Какой из меня джентльмен, если даму в беде брошу? Развернулся и ушел. Чтобы не успела начать отнекиваться, а ещё чтобы был повод снова с ней заговорить, ведь без дела, как он уже заметил, Лэйн рта не открывала. Вторая встреча произошла раньше, чем он ожидал, и не в самых приятных обстоятельствах. У Яна отец... своеобразный. Мать Ян помнил плохо, еще ребёнком; та пела в хоре местной церкви, дала ему имя Иоанн, пока отец не настоял на более упрощённом «Ян», а потом ей вдруг надоела типичная ротковская жизнь, надоел инертный муж, сын, наверное, тоже надоел. Уехала устраивать личную жизнь, а куда — никому не сказала. И того жили в двухкомнатной квартире Ян да отец, кое-как сладили с бытом, научились справляться вдвоём. Отец имел пагубную привычку пить, впрочем, как почти каждый второй в Роткове, и лучше всех знал, (не понаслышке, так сказать) что Саныч гонит отменный самогон. Хмурнел с годами все сильнее и сильнее, а со временем заметил, что сын у него, в общем-то, не предел мечтаний. Что не бегает во дворе за мячом, а утопает в книжках, что не дерется за гаражами, как все мужики, а добивается своего хитростью и умом, что не в спортивках гоняет, а в каких-то брюках да пальто, что нос воротит от стопки, вместо того, чтобы опрокинуть с отцом. «Не оправдал возложенных надежд» теперь периодически красовалось на скуле Яна, сияло новым синяком. Особливо осознание упущенного воспитания нагоняло родителя после пары рюмок или банок, тут не суть важно. И здесь уповай на везение: отделаешься ли парой нелестных криков, или огребёшь сполна. За грехи свои и за грехи своей матери. В очередной «невезучий» день, Ян встретился с чужачкой вновь. Два взгляда пересеклись на лестничной клетке старого прокуренного подъезда исконно русского эталона: потрескавшаяся голубоватая краска на бетонных стенах и не менее сползшая штукатурка под ней; кое-где виднелись поклёцанные нелестные надписи. На покосившемся от времени подоконнике, давно утратившем былую белизну, сидел Ян и, как в романтических сериалах на «Домашнем», драматично курил дешевые сигареты, смятую пачку вертел в бледных пальцах. Лэйн поприветствовал кротким кивком, а может и не приветствовал — попытался чёрной челкой скрыть наливающийся фиолетовым синяк на скуле. Та молча подошла ближе, в своей обыкновенной безэмоциональной манере нагловато уселась рядом с ним, вынуждая потеснить длинные ноги. За окном ничего интересного не было, Ян юлил, что-то высматривая в темноте малюсенького двора, темноте — потому что единственный фонарь давно не работал, а чинить его никто не собирался. Лэйн поежилась: выходить пришлось в домашней майке, дома на этот раз сильнее обычного разбушевались, а она испугалась. Попросту испугалась, как маленькая девочка, и имела на это полное право. Хотелось заплакать, но что-то слёзы всё никак не шли. Подметив то, как вздрагивают девичьи плечи от прохлады, Ян легко снял свою олимпийку и протянул ей. Не стал ничего спрашивать, всё и так очевидно было. Но молчаливая Лэйн заговорила сама: — Родители ругаются. Коротко, сухо, отрывисто. Просто пояснила. Голос не дрогнул, лицо не выразило ничего, застывшее выражение смиренной пустоты, и только её дрожащие плечи выдавали малейший эмоциональный всплеск. Ян поинтересовался, даже не глядя в её сторону: — И часто? — Стали чаще. Раньше все нормально было. Переезд этот ещё... Забурчала чужачка, выдала свою тоску по уютной и наверняка комфортной столице. Ян незаметно оскалился — ему этот таёжный лес и гнилой Ротков поневоле стал роднее матери. — А ты тут?.. — Покурить вышел, — невозмутимо перебил Ян и показательно открыл пачку, одними губами вытащил сигарету, — Не посмотришь зажигалку в карманах? Лэйн зашарила по олимпийке, выудив красную зажигалку с полустёртым логотипом «Пятёрочки». Поднесла к его лицу и чиркнула сама. Ян удивлённо вскинул брови, наблюдая за слабым трепыхающимся огоньком и её ладошкой, оцарапанной на внутренней стороне, прикрывающей от сквозняка. Он подался вперед, кончиком сигареты впечатываясь в этот крошечный дрожащий огонек, бумага шикнула и затлела. Закрутился дым. — Зря я, наверное, вышла. Упаси Бог еще подерутся без меня, — сказала ровным тоном Лэйн, обернувшись на дверь своей квартиры. Она двинулась, как будто действительно собиралась встать, но он не позволил уйти, поймал за руку. — Ещё чего. Куда в самое пекло лезешь? Лэйн повернула к нему лицо, наконец осматривая Яна целиком в первый раз за весь разговор. Такая забота польстила. Но она нахмурила брови, когда взгляд зацепился за неровно стёртую струйку крови под носом, совсем крохотное пятнышко, уже успевшее засохнуть. Замёрзшими пальцами коснулась его лица, отодвигая темные пряди. Наливающийся синяк на скуле, кровь, но сам нос, к счастью, не выглядел ни сломанным, ни опухшим. — Это тебя кто так? Ян выдохнул дым в противоположную от неё сторону, помедлил, думая, стоит ли откровенничать с чужачкой. И сдался. — Отец. — О. Как много эмоций сокрылось в кротком и глубокомысленном «о». Яну захотелось это «о» вкусить, распробовать получше, засмаковать привкус бьющейся красивой картинки. В её картине мира, наверное, родители не поднимали руку на детей. Он не выдержал — усмехнулся, одарил снисходительным взглядом. Лэйн его считала неправильно, как робот, не ведающий реальных человеческих эмоций. Снова собралась что-то сказать, но дверь шестой квартиры резко открылась. — Лэйн! — мужчина осекся, застав дочь в чужой олимпийке рядом с незнакомым парнем, сжимающим дотлевающую сигарету в пальцах. Надтреснулась наледь на чужачке — всего на миг распахнулись глаза шире обыденного, дрогнули розоватые губы. Лэйн стянула с себя чужую вещь, вернула, и под тяжелым давящим взглядом родителя скрылась в глубине своей квартиры. Ян втёр в старый подоконник окурок. Они пересекались в школе, но не заговаривали, виделись у ларька и в «Пятерочке», ходили в одном дворе, жили в одном доме на соседних этажах. Девчонки Лэйн больше не трогали, та перестала красоваться приторной стерильностью, которая и вызывала девичью зависть, выглаженные рубашечки сменились со временем на однотонные свитера или водолазки, приталенное пальто на черную куртку с меховым воротником, аккуратненькие сапожки на теплые ботинки. Научилась, может, ротковской мудрости, наловчилась следовать городским правилам. Близилась зима. Серые улицы выбеливались щедрым снежным ковром — как истинная Сибирь, Ротков засыпал все сугробами и нещадно бил морозами. В этом и крылась своя, по-определённому завораживающая красота. Холод узорчато рисовал на школьных стёклах, а по утрам накрывал улицы белым беспросветным туманом. Темнеть стало раньше, суровый сибирский ветер кусал за стремительно розовеющие щёки. Попрятались по подъездам любившие собираться во дворах компании. С чужачкой со временем свыклись, постепенно перестали удивляться имени, даже не задирались особо. Она хорошо вписалась в Ротков — такая же холодная, безучастная и молчаливая. Ян наблюдал за ней на уроках. Как, оказывается, она любила вчитываться и затем обсуждать книги на литературе, как хорошо писала сочинения; по всем предметам у неё были пятёрки, и только на геометрии всезнающая Лэйн иногда терялась. Она была забавной на уроках физкультуры — в своём светленьком спортивном костюме ютилась по углам обшарпанного спортивного зала, нормативы сдавала с натяжкой, смешно краснела на турнике, силясь хотя бы раз подтянуться. Их третья осмысленная встреча состоялась все в том же подъезде, холодным субботним вечером у окна на втором этаже девятнадцатого дома. Сидела её одинокая фигурка на подоконнике, длиннющие черные волосы струились по спине. Снова в одной домашней майке и пижамных штанах, ноги наспех всунула в зимние сапоги. У Яна что-то необычно екнуло внутри. Так захотелось согреть чужачку, укрыть от мрака этого холодного подъезда. — Родители? — подал голос он, сдаваясь, приблизился к ней. Лэйн дрогнула, но ответила спокойно: — Да. Из-за меня. Ян выдохнул: пар заструился в студёном воздухе. Становилось все больнее смотреть на её голые плечи. — Что случилось? Она медлила, Ян видел: колебалась наледь, рябью шла застывшая подо льдом вода, думала, можно ли доверять. Лэйн обернулась к нему, обнаружив, что он почти что стоял за ее спиной, а не на лестнице, как она представляла. Подняла голову, всматриваясь в его лицо с выражением одновременно спокойным, но и подёрнутым какой-то вселенской грустью. Решилась — он понял по её взгляду. — Тройка по геометрии. Ян нервно прыснул, выгибая брови. Знал: не шутит, у чужачки, судя по всему, в целом с юмором были проблемы. Владела только сарказмом и то, самозащиты ради. Он протянул к ней руку, будто боялся спугнуть, и не зря — Лэйн следила за его рукой, за тем, что он собрался делать. А он лишь ободряюще сжал пальцы на хрупком замерзшем плече. Лэйн продолжила: — Папа узнал и как с цепи сорвался. Сказал, что такими темпами я никуда не поступлю, выйду замуж за пропащего человека и проживу в нищете. — Какая богатая фантазия. Он у тебя писатель? — Философ, — смиренно покачала тёмной головой она, — Папа стал нервным с тех пор, как мы переехали. Всё его раздражает, каждая мелочь. А тут ещё и я с этой тройкой... Теперь они с мамой ругаются из-за меня. Он угукнул, заметив, как по её коже начали бегать мерзлявые мурашки. Не смог больше спокойно наблюдать за этим, Ян снял с себя куртку, тут же оборачивая в неё замерзшую девушку. Поправил меховой воротник, взгромоздив его ей на макушку. Лэйн замерла и затихла оторопевшим русаком, будто выжидала подлости. У Лэйн родители были строгие. Оба профессора в московском университете, отчаянно волнующиеся за свою репутацию, а посему дочь их должна учиться на одни пятёрки, одиннадцать классов закончить с золотой медалью; отправляли её на все олимпиады, а в детстве затаскали по кружкам, так старались найти в ней хоть какой-то талант. Но у девочки ничего особенного не получалось, ни на фигурном катании, ни в музыкальной школе, ни в художественной, спорт тоже мимо, церковный хор, народные танцы, балет... Выходило нормально, но не гениально. Средне. В конце концов признали (не без разочарований и упрёков, естественно), что у них просто бесталанная дочь. А у бесталанной Лэйн один талант таки был: стихи больно хорошо выходили, а детские фантазии удачно складывались в небольшие рассказы. Но куда там — писательница. Максимум филологический факультет, но на такую уступку идти не спешили, лелеяли надежду на юридический или экономический. Ревностно следили за ее окружением, Лэйн не имела подружек за ненадобностью, ведь это только отнятое время, которое можно потратить на обучение; не встречалась с мальчиками, и пока одноклассницы познавали все прелести первой подростковой любви, Лэйн сидела за нескончаемыми книжками. Могла надеяться только на подобранного ей предками парня. Сын родительских друзей из семьи врачей по имени Каин — она никогда не уточняла, почему он назван был в честь Библейского братоубийцы. Наверное, у успешных москвичей негласно принято называть детей необычными именами, даже если судьбу они пророчат несчастливую. Высокий, симпатичный, он был на год старше и готовился к поступлению в медицинский, окончил музыкальную школу, гениально играл на фортепиано и исправно посещал церковь по воскресеньям. Они начали встречаться. С Каином можно было поговорить, но Лэйн никак не могла отделаться от чувства несвободы. Сковывающей и пугающей, как будто через этого подобранного парня на нее смотрели родители. Так или иначе приходилось выбирать слова, подстраиваться, умалчивать. Извечно послушная Лэйн не сумела свыкнуться с мыслью, что за этого Каина её выдадут замуж, что ей придется делить с ним постель, родить от него детей. И всё — по чёткому строгому плану. Поступление, учёба лет до двадцати пяти, свадьба с Каином, работа, затем первый ребёнок, работа, года через три второй... А потом вдруг мама сказала, что они уедут из Москвы. Лэйн искренне удивилась, потому что в родительском плане такого пункта никогда не было. Никакой Сибири, никакой тайги и никакого Роткова. Это значило распрощаться с Каином. И Лэйн ликовала. Крохотный Ротков встретил её как чужую, но каждый день Лэйн ликовала. Суровая и диковатая Россия за окнами поезда проносилась бескрайними буйными лесами, устилала зеленью бесконечные поля, очаровывала своей свободой, заставляла позабыть стабильную столицу. Никакой больше стерильной красивости, никакой идеалистической картинки, всё вокруг стало противным, неприятным, но живым. Вдохнуло жизнь в окаменелую Лэйн. В Роткове царил свой порядок, люди отличались от столичных, тут важно было знать. Знать, где нужно схитрить, где ходить можно и нельзя, что лучше надевать, с кем заговаривать. Лэйн училась, и учёба эта оказалась намного приятнее бесконечных книг. И Ротков казался ей по-своему очаровательным. Петли мокрых переулков подмигивали ей, поросшие мхом углы домов ласково улыбались вслед, и каждая, каждая крошечная деталь выдавала живость этого на первый взгляд неприятного городка. Лэйн не пошатнуло и то, что к ней прицепились местные девчонки. Одна, особливо нахалистая и смелая, Кира хватанула её за волосы и намеревалась «разукрасить» личико, о чём сама совершенно честно и уведомила. Успела знатно испачкать ее любимый белый рюкзак, толкнуть так, что она больно оцарапала ладони и разбила коленку да окропила подол пальтишка грязевой водой с лужи. Потом появилась её новоиспеченная одноклассница Анна и мигом осадила творящийся за школой беспредел. Громко ругаясь, ушла вместе с девчонками, делая вид, что вовсе не помогла сейчас чужачке. Лэйн всё ещё ликовала и всё ещё считала, что это гораздо лучше, чем стабильная идеальная Москва. А потом она встретила Яна. Высокого, бледнолицего, в черном пальто и сигаретой в пальцах. У него были растрепанные черные волосы, совершенно неуложенные и даже, кажись, непричесанные, отросшая челка хаотично спадала на лоб и глаза, пряди на затылке доходили до середины его шеи. Он показался ей настолько настоящим и обычным, что это восхитило её; невольно Лэйн сравнила Яна с идеальным картонным Каином. От Яна постоянно пахло табаком и едва уловимым одеколоном с каким-то непонятным хвойным запахом, он был хорош в спорте, но и не отставал в учебе. Лэйн замечала, как он легко умеет договариваться со всеми, что зачастую стоит в стороне, молчаливый наблюдатель с хитринкой в тёмно-зеленых глазах. Что говорит много, но ничего по существу. Загадочный и оттого притягательный. Сейчас, стоя в его куртке и кольце его придерживающих рук, Лэйн совсем расслабилась. Мех щекотал ей щеки, заставлял смешливо фыркать. Ян завороженно наблюдал за трескавшейся наледью. — Замерзла совсем, куда в одной майке-то? — мягко пожурил он, но в тоне легко угадывалась лукавая нотка. — Да ну это всё, — засмеялась чужачка, — Не успела куртку схватить. Думала, в меня стакан из-за этой тройки прилетит. А сейчас, знаешь, я бы еще одну тройку с удовольствием получила. — Зачем? — склонил он голову, отчего-то, как дурак, улыбаясь. — А чтобы стоять тут с тобой. Глуповато засмеялись вместе. Но тут же утихли, услышав, как на лестничную клетку ступил кто-то ещё. Разнёсся эхом неприятный пьяный оклик: — Где ты, выблядок, шляешься? — окинул заплывшим взглядом и нахмурился, — С кем зажимаешься? Ян неприязненно повёл плечами. С отцом он сейчас не хотел встречаться. Нарастали крики в шестой квартире. — Придёшь — поговорим, — выплюнул отец и, шатаясь, таки ушёл. Лэйн высунулась из-за мехового капюшона: — Ты уйдешь? Что-то в её взгляде просило этого не делать. Чужачка отогрелась, щекам вернулась былая краска, растрепанные волосы облепили счастливое и одновременно напуганное лицо. Ян покачал головой: — Нет... Нет, не уйду. И не ушел. Сидел с ней долго на промерзшем подоконнике, наблюдая за мерным снегопадом за окном, как кружат снаружи в воздухе хлопья, прежде чем опасть. Лэйн перестала дрожать, укрытая чужой курткой и чужими руками. Следила, как за косыми крышами кое-как построенных частных домов темнел густеющий лес, как черные еловые макушки сливались с ночным небом. Постепенно стихали крики. Иногда она смотрела на Яна. Прямиком в зелень юношеских глаз, мысленно сравнивала их с болотом. Зябким, вяжущим, глубоким и темным; манящий омут, за коим крылась бесконечность мокрого холода, а на дне — тепло-тепло. Способен ли кто-нибудь дотянуть до дна? А может, не болото, может — тайга. Опасная, сумбурная, но бесконечно красивая, завораживающая своей силой. И весь он такой. Пальто ворот всегда распахнут, взгляд спокойнее зимних ночей, декабрьским ветром пах, опустошенный, дикий. Ничей. Он тоже посматривал на неё. На полумесяц лица, подсвеченный холодными лунными лучами, на задумчиво поджатые губы и взгляд украдкой. На лестничной площадке появился ещё один человек — дверь седьмой квартиры слегка приоткрылась, выглянула оттуда, на удивление Лэйн, Ирина Николаевна. Спросила у Яна: — Опять папашка твой? Юноша кивнул. А учительница шире открыла дверь, пустив к себе обоих детей на чай, чтобы в подъезде не мёрзли. Разошлись только в четвертом часу утра, скрывшись молча каждый в своей квартире. Тройку по геометрии Лэйн всё-таки исправила, не преминула случаем похвастаться этим Яну. Нашла его в столовой на большой пятнадцатиминутной перемене и, легонько скользнув щекотливым прикосновением по плечу, заулыбалась, коротко бросила: «исправила», что бы то не значило, ушла так же быстро, как и появилась. Стали замечать в тридцать третьей, как чужачка вдруг сблизилась с Яном. Тот своей плутовской натурой был известен, скользкостью, связываться с ним всерьёз никто не спешил; остерегались озорливой хитринки в лисьих глазах, страшась, как бы изворотливость его однажды не обернулась против них. Настоящих друзей в Роткове, на самом деле, завести крайне сложно. Пропитанные насквозь недоверием, жители косо смотрели друг на друга, конечно, благодарили теть Любу за пирожок, а за глаза крутили у виска: «бедная сумасшедшая старуха». Чужачку часто сравнивали с её одноклассницей Анной. Потому что обе были красавицами и отличницами, наглядным примером для остальных учеников. Случайно совсем стала дружить Аня, дочка почившего военного генерала, известного в Роткове, с молчаливой выскочкой. И обнаружила, что, оказывается, вовсе Лэйн не зазнайка, не противная и не злая, просто-напросто одинокая. Не знающая к себе доброты и понимания, отученная от ласки, вся отстранённая, холодно-сдержанная. Она многое знала, искренне любила читать, книжку как-то одолжила Анне на урок литературы — «Преступление и Наказание» Достоевского, с затертой обложкой и сломанным корешком, торчал обрывок клетчатой бумажки среди страниц, а написано на нём было: «Кто из вас без греха, первый брось в неё камень». Как-то уже среди своих учебников Анна обнаружила тетрадный листик, сложенный вдвое. На нём ровным почерком красовалось написанное чужачкой четверостишие:

«Не будь ты со мною черства,

Не гони, как безвольного странника,

Как хочу я, чтоб ты ожила,

Чтобы „Анна“ со мной стала „Анечка“»

Покачала головой, улыбнулась — поняла, что неумёха Лэйн пытается подружиться. Противиться она не стала, и уже через пару дней одинокая третья парта Лэйн у окна обзавелась соседкой. Жалко Анне было чужачку, она сама знала, каково это — ловить на себе неодобрительные, злые взгляды. Каково слышать за спиной перешептывания, которые в лицо ротковцы никогда не произносили. Аня с детства одевалась лучше других девчонок, в условиях жила поприятнее, отцом избалованная и заласканная, у старшего брата всегда под защитой. Но потому и остерегались, чурались Аню одноклассницы, нос воротили от неё. То ли боялись отца с братом, то ли завидовали, сравнивая со своими. В двадцатых числах декабря тридцать третья воодушевилась: намечалась новогодняя дискотека. Привычная и глубоко любимая для Роткова, но такая удивительная и настораживающая для москвички. В столице словом «дискотека» называлось нечто забытое, что-то из далеких девяностых. Ворковали девчонки, подыскивая себе среди мальчишек пару для этого волшебного вечера, по-охотничьи стреляли подведёнными глазками, сражая наповал. Гудели школьные стены, и только Лэйн медлила, искренне не понимая всеобщего ажиотажа. Подобрела даже строгая Ирина Николаевна. Анна тормошила чужачку, по-дружески подначивала тоже сходить, развеяться, вкусить, что такое веселье в понимании жителей Роткова. Затащила её в торговый центр, однозначно скромный по столичным меркам, но прелестный в своей живости и непосредственности. Там они подыскивали себе платья. Анна перемерила, кажется, половину ассортимента магазина одежды, пока с горем пополам не остановилась на варианте, более-менее её устроившим. Синяя блестящая ткань открывала покатые Анины плечи с остриём торчащих ключиц, пышностью юбки доходила до середины голени. Дурачились девчонки, Аня собирала кудрявую копну каштановых волос, игриво примеряя то хвостик, то пучок. Затем принялась наряжать подругу. Той шло всё, сидело, как на манекеночной модели, у Анны блестели восторгом глаза, будто она играла с красивенькой куколкой. — Давай красное, — кивнула Лэйн, держась за тонюсенькую шторку примерочной, высунув одно только лицо. — Мне оно тоже больше остальных понравилось. — Ага. Будем с тобой как полицейские мигалки. Красно-синие. Анна засмеялась — полюбилась ей чудаковатость подружки. Красное платье выигрышно обтянуло стройную талию Лэйн, тонкими бретельками ухватывалось за ровные плечи, струилось свободным кроем по ногам. В назначенный день чужачка осознала: пару она так и не нашла. Об этом ей напомнила Анечка, пришедшая под руку с их одноклассником. Загорелым и высоким Гришей, который заморочился, подобрав к своему образу синий, в цвет наряда спутницы, галстук. Лэйн заверила подругу, что все в порядке и танцевать она всё равно не собиралась, так, пришла поглядеть, как развлекается ротковская молодежь. Сидя на длинной скамейке, Лэйн глядела. Обшарпанный спортивный зал постарались украсить попраздничнее, в углу стояла даже наряженная елка, пусть и наклоненная слегка набок, держащаяся на трех ножках вместо изначальных четырёх. По стенам блестели развешанные разноцветные дождики, мигаюче переливались в свете непонятно откуда принесенных софитов, Лэйн удивлённо заметила даже цветомузыку, явно очень старую, но исправно работающую. По полу разбросали яркие конфетти, которые теперь шуршали, сминаемые поступью веселящихся старшеклассников. У дверей спортзала дежурил физрук, ну как, дежурил... Покрасневшее развесёлое лицо то и дело отворачивалось, прикрытое оттопыренной тканью олимпийки, чтобы сделать глоток чего-то из серебристой фляги. Из колонок шумела музыка. За алкоголем, как поняла Лэйн, особливо не следили. Кучкующиеся ребята разливали что-то по одинаковым пластиковым стаканчикам, а после выпитого становились всё веселее и веселее, улыбчивые лица мелькали тут и там, танцы становились энергичнее, громогласно смеялись юноши, хихикали, им вторя, девушки. На скамейку рядом с Лэйн кто-то опустился, и она не придала этому никакого значения, пока не уловила знакомый запах табака и хвои. — Чего не танцуешь? — стараясь перекричать раскаты музыки, сказал Ян, наклонившись. Лэйн неопределенно пожала плечами, и он не стал развивать тему. Ему шел чёрный пиджак, такая же черная водолазка под ним, это вкупе выгодно подчеркивало подтянутую фигуру. Ян, достав из загадочного ниоткуда бутылку ноль пять, предложил: — Будешь «Байкал»? Лэйн кивнула и приняла бутылку из его рук, открутила зеленую крышку. Поднесла горлышко к губам и услышала вдогонку: — Только сразу не выплевывай. «Байкал», который казался холодным, обжёг горло жаром, словно жидкий перец. Лэйн удивлённо вскинула брови, сглатывая, приоткрыла горящие губы. Сделалась смешной настолько, что Ян заулыбался. — Он с водкой. Компания парней из одиннадцатых устремилась к запасному выходу, ведущему на улицу, заметно поредел танцпол, к разноперой стайке присоединились пара девчонок. «На перекур» — догадалась Лэйн, с каждым днем адаптируясь к Роткову и его обычаям. Покосилась на Яна, встречая болотистость радужек. — Я только что оттуда, — правильно считал её взгляд он. — А-а, ясно... Ян помедлил, скучающе рассматривая зал. Танцы продолжались, среди зажимавшихся откровеннее приличного пар он заметил Анну, сияющую в объятиях Гриши. Подумал затем, что, наверное, чужачка просто застеснялась предлагаться кому-то в спутницы, так и не зарекомендовала себя никому. Может, она тоже хотела танцевать. — А со мной пойдёшь? — Куда? — Танцевать, куда же ещё. — А. Снова её глубокомысленные гласные. На красивом лице отразился спектр от отрицания до принятия, Лэйн что-то пробормотала, но из-за музыки Ян её не расслышал. — Чего? — склонился поближе он. — Пойду, говорю, — обожгло его ухо девичьим дыханием. Потянув её за руку, Ян повел чужачку к центру, полностью игнорируя внимательные взгляды одноклассников. Лэйн будто только теперь увидели, хотя её ярко-красное платье было трудно не замечать среди блестящих, но светленьких и блёклых фасонов. Задорная мелодия так и звала сделать шаг навстречу — тут же оказаться захваченным в замысловатый причудливый танец. Ребята перемешивались между собой, тут и там сверкали юбки, блестели кольцованные серьги и белые улыбки, гнутые полумесяцем руки и отставленные ноги. Лэйн, шутливо вздернув нос, осмелела, взяла под руку Яна и шагнула в гущу танцующих, отдаваясь ритму. Неловко качнула бёдрами — подалась навстречу, их тела соприкоснулись друг с другом и тут же оттолкнулись, ноги сами задвигались, вытанцовывая круги и сложные схемы. Вокруг не стало ни лиц, ни тел, лишь смазанные кляксы и омуты цветных искр, ярких линий. Она различала его руки на своей талии, то деликатно поддерживающие, то открыто прижимающие к себе, изучающие. Не была против, ответно обнимая его за широкие плечи. Невольно вспоминала — а каково было с врачебным сыном? Каин её лишний раз не трогал, да и не бросал в ее сторону взглядов, будто никогда и не был заинтересован в ней. Простецки следовал плану, расписанному его родителями. Лэйн даже стало слегка жаль его — он не знал свободы, не умел чувствовать. Она, в общем-то, тоже не умела, но усердно училась сейчас. Память предательски подкинула одно из стыдливых воспоминаний, которое Лэйн отчаянно силилась забыть, выкинуть из головы. Простое неловкое прикосновение к губам Каина, она прижалась и застыла; замерла, когда осознала, что парень не отвечает ей, не приобнимает и не шевелит губами. А когда отстранилась, Каин молча ушёл. Такой вот был её первый поцелуй. Холодное лицо Каина рассеялось перед глазами, уступая место красочной реальности. Ян подмигнул ей, продолжил кружить и подначивать. И Лэйн поддавалась, ведомая лукавой улыбкой, кружила бедрами, цокая невысоким каблучком гладких туфель. Пряди волос зазмеились по коже, вытряхнулись из небрежной, но все-таки причёски. На бархате щек сверкали осыпавшиеся с век блестки розовых теней. — Ты красивая, — раздалось над её виском, перебивая музыку. Лэйн расплылась в улыбке, теряя прежнюю задорность танца, успокаиваясь, замедляясь. — Спасибо. А у тебя классный пиджак. Ян смешливо фыркнул на нее, но принял комплимент. Скоро засобирались по домам: дискотека подходила к концу. На накрашенных ресницах пушились опавшие прилипшие снежинки, выбеляя природную чернявость. Красный подол платья небрежно торчал из-под её теплой куртки, туфли сменились обратно на зимние сапоги; Лэйн несла мешочек с обувью в левой руке, а правой держала ладонь Яна. Холодную, узкую, чуть ли не вдвое больше, чем её. Вместе шли к девятнадцатой хрущевке. — У тебя имя красивое, — подал голос он, — Мне давно интересно, а почему назвали именно Лэйн? Сначала показалось, что чужачка закроется в себе, не расскажет. Но она доверчиво заговорила. — Это бабушка выбрала: вычитала в каком-то романе её молодости. Можно сказать, она у нас глава семьи, всё делается по её воле. И именно из-за неё мы и переехали из Москвы. — Да? — Ага. Мои родители никогда не планировали переезд, работали, устраивали моё будущее. Но бабушка вдруг решила, что городской воздух ей совсем вреден. Папа месяцами уговаривал её, но она так и осталась непреклонной. Одной уезжать категорически не хотела: кто же тогда станет ухаживать за ней, когда она совсем состарится? Мама встала на её сторону, и папе ничего не оставалось. Вот так мы и оказались здесь. Ян задумчиво рассматривал укрытые равнодушным снегом улочки да переулки. — Скучаешь по Москве? — Нисколько. Ротков очень... живой. — Что ты имеешь в виду? Лэйн улыбнулась, посмотрела на него, как на маленького, ничего не понимающего ребёнка. — В Москве все куда-то спешат. Нет времени на то, чтобы остановиться, посмотреть по сторонам. Обратить внимание на то, что нас окружает. И люди там важные, строгие. А Ротков... На первый взгляд такой некрасивый и неприветливый, но если разобраться, то каждый здесь живёт, живёт по-настоящему, никуда не убегая, не торопясь. Здесь если дружат — то крепко, если презирают — то честно. И как бы не скалились друг на друга соседи, всё же молча и грубо, но придут на помощь. В равнодушной Москве такого нет. Там каждый сам за себя. И её слова заставили его переосмыслить собственный жёсткий взгляд на Ротков. Видя здешние правила с самого детства, хотелось думать, что родной город — рассадник всех печалей, обид, скуки и злости, что за его пределами как-то иначе, обязательно лучше. Но, может, не всё так однозначно… Через несколько недель после Нового Года он застал Лэйн ночью во дворе, бесшумно бродящую и пинающую снег под ногами. Она выглядела как фея из сказки, или, может быть, Снежная Королева из советского мультика, в беленьком полушубке, припорошенная снегом. Ян невольно залюбовался, поймал взгляд её грозовых глазок. — Ты чего тут? — склонил голову, мимолетно оглядывая двор на наличие других людей, но тот оказался совсем пуст. — Я не хочу к себе, не хочу домой. Ушла по-тихому. Знаешь, я бы лучше переночевала во дворе. Их, наверное, удар хватит — идеальная дочь взяла и не пришла домой! Может, отстанут. Ян молчал, наблюдая за задумчиво нахмуренными тонкими бровями и над трогательной наивностью её слов. Как сошлись они — обоих сейчас дома не ждали. А был ли у них этот дом? — Хочешь, пойдём и переночуем вне дома. Не во дворе, конечно… У друга моего отца, он нас пустит. У ранее холодной, отчуждённой Лэйн натурально заблестели глаза, она ребячливо закивала игрушечным болванчиком: — Хочу! В частном доме, почти на окраине Роткова, на границе с лесом действительно жил отцовский друг Дмитрий, на девятнадцать лет старше самого Яна. Он знал о ситуации в их семье и нередко пускал к себе юношу, которому иногда от пьяных выходок родителя приходилось искать пятый угол в небольшой квартирке. Частный дом достался Дмитрию с младшей сестрой от почившего отца, военного генерала, которому последние годы жизни омрачил тяжелейший ПТСР, заставляющий мужчину в ночи просыпаться и искать автомат. И благо, что оружия он в доме не держал. Ведя чужачку за собой по промерзшей зимней улице, Ян впервые ни о чем не заботился. Это был просто момент. Может атмосфере способствовал кружащий в воздухе снег, романтично опадающий на их макушки. В вышине необычайно открытого для Роткова неба плясали звезды, игриво подмигивая. Вдалеке привычно серели сепией верхушки елей и хвой. Открыв уже породнившуюся сердцу железную калитку, Ян пропустил девушку вперед, провёл к косенькому порогу через двор. Раскидистая яблоня приветливо тянула к ним тонкие веточки, будто желала обнять. Лэйн вообразила, какая она, наверное, красивая, когда цветёт. Беленькая и благоухающая. А возле калитки стыдливо прикрывалась голыми ветками краснеющая по весне рябина. Ян застучал в дверь. Колыхнулась ажурная шторка на кухонном окне — Дмитрий лишь мельком глянул, кого принесло под покровом ночи. Принял у себя обоих, не задавая лишних вопросов. Тоже слыхал о чужачке из Москвы и совсем не был удивлен тому, что именно Ян с ней спутался. Удивилась Лэйн, увидев за спиной Дмитрия свою полусонную подругу. — Анна? — Лэйн? — не меньше удивилась та, — Что случилось? Лэйн махнула рукой, расплываясь в виноватой улыбке: — У меня родители сильно ругаются. Дмитрий молча покачал головой — что в Роткове происходит с родителями? Лёжа на расстеленном старом диване, Лэйн чувствовала себя по-настоящему живой. Не чьей-то дочерью, не умной выскочкой и зазнайкой, не молчаливой чужачкой с нелепым именем. А просто девушкой, отчего-то очень-очень счастливой. Свернулась под боком у Яна, положила голову ему на плечо. Ей так нравилось, что он не возражал и ничего не спрашивал, не было бесконечных «зачем?», не было странных взглядов, молчаливо обвиняющих её в чудаковатости. Потому что Ян был похож на неё. — Мы с тобой родственные души. Как в книгах. У него происходит, и у неё происходит. А у нас с тобой скандалы одновременно случаются, — заговорщицки шептала она. Ян слушал её улыбчиво, заражаясь вкрадчивыми пояснениями, обнимал сильнее, бережнее, как бы жестом старался укрыть от серости этого удивительно живого городка, от фантомных криков за двумя квартирными дверями на соседних этажах, и просто от холода. Ютясь под одним одеялом и слушая мерное тиканье старых часов, оба чувствовали себя счастливыми, понятыми и принятыми. — Ян. — М? Лэйн набралась решимости. Опьяненная чувством свободы в этот вечер, всё-таки спросила, как будто хотела закрыть гештальт неудачных отношений. Проверить, в ней ли была проблема. — А можно я поцелую тебя? Ян ответил без промедлений, спокойное и умиротворённое: — Целуй. И Лэйн поцеловала. Смяла его губы, отвечая на свой вопрос сама — нет, не в ней проблема. Она чувствовать может. И сейчас остро ощутила, как он осторожно погладил ей шею, отвечая на поцелуй, как целовал сам: нежно и аккуратно, будто опасался спугнуть пылкостью. От такого трепетного и внимательного отношения на сердце потеплело, Лэйн счастливо заулыбалась ему в губы. Второй поцелуй затмил воспоминания о неудавшемся первом. Ян обнимал её и думал — пригрел, таки, себе чужачку. И что неприветливый Ротков, на самом деле, не такой уж и безобразный.