Взять своё

— Я видел твоё сердце, и оно — моё! Рон таращился на распахнутый медальон, лишь усилием воли заставляя себя вдыхать морозный воздух. В ответ на него из створок смотрели красные глаза — те самые, что приходили к нему в каждом ночном кошмаре, когда он спал с этой проклятой штуковиной на шее. — Не слушай его! — прохрипел где-то сбоку Гарри. — Бей! — Я видел твои сны, Рональд Уизли, я видел твои страхи. То, о чём ты мечтаешь, может сбыться, но и то, чего ты боишься, может сбыться тоже… Лес замер. Даже ветер, казалось, затаился в голых ветвях, боясь выдать своё присутствие. Холод пробирался под свитер, но от него нельзя было спастись простыми чарами. О нет. Этот холод полз изнутри, от самого сердца, которое колотилось так сильно, так гулко, что отдавалось болью в рёбрах. Меч в руках казался невыносимо тяжёлым. Пальцы одеревенели и, должно быть, лишь магия помогала его не выронить. В голове Рона промелькнула шальная мысль, что сейчас он мог бы проткнуть им себя — всё, что угодно, лишь бы этот беспробудный ужас наконец-то закончился. Он забыл, зачем вернулся и ради чего старался. — Бей! — заорал Гарри совсем издалека. Но Рон не мог. Его ноги вросли в мёрзлую землю. Из распахнутого медальона повалил густой дым. Однако он не рассеивался на ветру, а лишь медленно обретал форму, цвет и даже запах. Воздух стал тяжелее, в морозной свежести проступали душные нотки перезревших фруктов и мускуса. Сначала появились багряно-красные глаза, огонь в которых обещал лишь ожоги. Рон тяжело сглотнул, крепче сжимая рукоять меча. Следом из дыма соткались лица. Первой он узнал Гермиону. Она была прекраснее, чем Рон когда-либо смел представить. Такой она не являлась к нему даже в его самых смелых, отчаянных, стыдных фантазиях. Её волосы лежали тяжёлыми, блестящими волнами, отливающими золотом в серебряном лунном свете. Губы были ярче капель свежей крови на снегу, пухлые, манящие, к ним так и хотелось прижаться и попробовать их на вкус. А взгляд… Гермиона никогда так не смотрела на Рона. В её глазах сквозило какое-то щенячье, раболепное обожание… Но не к нему. Возле неё встал Том Риддл. Рон сразу же узнал своего мучителя. Именно он вытаскивал из его души всё самое чёрное, самое мерзкое на протяжении каждой отвратительной минуты, когда ему приходилось носить его медальон. Том приходил к нему по ночам и шептал на ухо всякие гнусности. Он рассказывал Рону, как сильно его презирают друзья и как на него плевать его маме. Он показывал ему ужасающие картины того, как страдают члены его семьи, корчась в предсмертной агонии. Этот взгляд, полный ленивого презрения, Рон не спутал бы ни с чьим другим. Однако на этот раз в нём было нечто большее. Риддл стоял, небрежно засунув руки в карманы мантии, и окидывал лес с присущей ему величественной надменностью. Стоило им встретиться взглядом с Роном, как его губы растянулись в искренней, даже доброй улыбке. Рон пусто моргнул, но не было времени удивляться: в следующую секунду к Риддлу подбежала Гермиона и обвила его бледную шею своими изящными руками. Соскользнув с плеч, её мантия приоткрыла вид на её шелковистую кожу, отчего Рон непроизвольно сглотнул. Улыбка Риддла стала шире, и он медленно кивнул, слегка махнув головой, словно подзывая Рона ближе. Не в силах ослушаться, он сделал шаг навстречу, опустив меч. Гермиона резко обернулась. Её карие глаза — те самые, родные, в которых Рон несколько лет назад разглядел крошечные золотистые крапинки, — потемнели. Они казались бездонными колодцами, полными неистового желания. У него перехватило дыхание. — Ты ведь хотел меня. — Она подошла к нему совсем близко. Её голос проникал ему под кожу, как сладкий яд. — Тебе хотелось не просто смотреть, не просто мечтать, пока Гарри спит рядом. Признайся, ты хотел меня взять? — соблазнительно улыбнулась она, прикусив нижнюю губу. — Он не посмеет, — раздался бархатный баритон Риддла. Он встал прямо за спиной Гермионы, возвышаясь над ней, как её опасная тень. — Рон у нас слишком хороший. Слишком правильный, — на его лице появилась язвительная усмешка. — Ничем не примечательный. Кровь прилила к лицу, а сердце ещё быстрее забилось где-то в горле. Головой Рон понимал, что крестраж, как обычно, просто пытается пробить его на эмоции, но ничего не мог с собой поделать. Пальцы до белизны сжали рукоять меча. — Сам ты непримечательный! — огрызнулся он, срываясь на крик. Гермиона улыбнулась, но в этой улыбке было нечто порочное, чего Рон раньше никогда в ней не находил. Словно подкрепляя этот вид, она облизнула губы и подалась вперёд, освобождаясь из хватки Риддла: — Тогда докажи, — томно прошептала она, прижимаясь к нему грудью. — Покажи мне, что ты мужчина, Рон Уизли. — Она обвила его шею, и в его нос ударил упоительный, присущий только ей аромат, от которого кружилась голова. — Покажи, что ты можешь взять своё, а не только ждать подачек. Она потянула запястье руки, в которой он из последних сил держал меч, и Рон его выронил. Металл глухо звякнул о камень, но звук этот показался далёким и неважным. Довольно усмехнувшись, Гермиона положила его освободившуюся руку себе на грудь и заставила его сжать ладонь, накрыв своей. Разрешение, которого Рон ждал всю жизнь, сам того не осознавая. Он подался вперёд, переступая последнюю невидимую черту между ними. Гермиона с готовностью ответила ему, отдаваясь, словно она его приз — трофей. Её тонкие руки легли ему на шею, и, несмотря на их призрачность, Рон ощущал их нежность и прохладу. Его пьянила их близость, и он перестал отдавать отчёт своим действиям. Он впился в её губы, терзая их с той же неистовостью, с какой медальон терзал его душу. Рон тысячи раз представлял себе их первый поцелуй в своих мечтах, глядя на пляшущее пламя в камине гостиной Гриффиндора, но сейчас в нём и близко не было той трепетной робости. Он целовал её с отчаянием умирающего от жажды путника в пустыне. Грубо, жадно кусал её губы, вторгаясь языком в её рот, желая присвоить её. Жалкие остатки самоконтроля Рона улетучились с первым стоном Гермионы. Ни в этом, ни в загробном, ни в каком бы то ни было потустороннем мире не могло существовать звука прекраснее. Она прижалась к нему всем телом, а её бёдра тёрлись о его ногу, обещая рай. Рон сжал её талию, к своему удивлению ощутив под пальцами податливую плоть, и резко притянул к себе, показывая ей, насколько он твёрд и готов. — О да… — выдохнула Гермиона ему в губы. — Какой ты сильный… Горячий… Рон попросту терял голову. Лес, меч, крестражи, Волдеморт, война — всё потеряло какое-либо значение, было лишь «здесь и сейчас». Осталась только Гермиона и это безумное, тёмное торжество плоти над разумом. Он подхватил её, ощущая, как дрожит само пространство вокруг них. Одежда больше не была преградой, да и была ли она настоящей? Мантия Гермионы, казавшаяся сотканной из лунного света, истаяла под его нетерпеливыми пальцами, обнажая шёлковую кожу. Каждое прикосновение к ней отдавало жаром во всём его теле, но Рон не отдёргивал рук. Наоборот, он исследовал её с жадностью собственника, с восторгом первооткрывателя, который наконец ступил на заветную землю, позволяя своим губам следовать за пальцами. Гермиона потянула его за собой, на ходу расстёгивая его брюки. Коснувшийся его прохладный воздух успокоил болезненность желания. Рон опрокинул её на покрытый инеем камень возле медальона и опустился на колени в снег, не чувствуя холода. Земля казалась раскалённой, словно сама магия медальона превратила лёд в жидкий огонь. Податливо раскинув руки, Гермиона смотрела на него с тем выражением покорности и желания, о котором он не смел и мечтать. В её глазах не было ни капли осуждения, ни тени сомнения — только зеркальное отражение его собственного голода. В их слиянии не было никакой неловкости, и не случилось и той торопливой возни, которой он втайне боялся в реальности. Гермиона приняла его с жадным, глубоким выдохом, выгибаясь дугой ему навстречу, словно ждала этого момента всю свою жизнь. Волна чистого, неприкрытого, безудержного удовольствия накрыла Рона с головой, смывая всего его страхи и неуверенность. Движения были резкими, сильными, продиктованными не нежностью, а звериным голодом, копившимся месяцами — годами — ревности, молчания и брошенных украдкой взглядов. Он больше не был «просто Роном», добрым другом, который стоит в стороне. Здесь и сейчас он был центром её Вселенной. Он задавал ритм, он вёл этот танец, и каждое её движение было ответом на его волю. — Мой… — шептала Гермиона, царапая его спину. Эти слова были сильнее любого заклинания и могущественнее любой магии. — Наконец-то ты решился. Её голос обволакивал его, проникая в самое сердце, залечивая старые раны и одновременно растравляя их ядом гордыни. Рон двигался в ней, теряя связь с реальностью, утопая в ощущении собственной значимости. Запах её кожи — дурманящий, сладкий, упоительный — заполнял его лёгкие, окончательно вытесняя морозный воздух леса. В этот миг он поверил, что он — единственный. Что он — властелин этого мира, возвышающийся над обыденностью. Иллюзия была настолько яркой, что он забыл обо всё на свете. Какой-то далёкой частью своей души он начал понимать… Волдеморта. Сейчас для него существовали только Гермиона — идеальная, покорная, страстная — и он, обладающий ею по праву силы, по праву того, кто наконец осмелился быть первым. Он почувствовал неожиданное прикосновение. Холодные, длинные пальцы легли на его затылок, крепко сжимая волосы и заставляя чуть запрокинуть голову. — Неплохо, — тёплой патокой растекался голос Тома прямо над его ухом. К его собственному удивлению, у Рона это вызвало не отторжение, а наоборот — волну мурашек, пробежавшую вниз вдоль позвоночника и отозвавшуюся теплом внизу живота. Том стоял вплотную к его спине. Даже сквозь слои одежды можно было ощутить неожиданную твёрдость и жар его тела. Рон замедлился и вскоре полностью остановился, оказавшись зажатым в ловушке меж двух огней: податливой, жадной Гермионой спереди и жёстким, подавляющим своей мощью Томом сзади. — Продолжай, — приказал Том, как своему любимому псу. Его рука скользнула с затылка на плечо Рона, а вторая властно легла на живот. Давно перестав понимать, где заканчивается его воля и начинается магия крестража, Рон подчинился с извращённым наслаждением. Гермиона подалась назад, снова увлекая его за собой. Она раскинулась на камне, словно это был её жертвенный алтарь, разводя ноги шире и глядя на Рона снизу вверх затуманенным, умоляющим взглядом. Он навис над ней, опираясь руками по обе стороны от её головы, и снова вошел в неё одним плавным, мощным движением, чувствуя, как её тело тесно обхватывает его, принимая целиком. В тот же миг Рон ахнул сам, когда Том, не теряя ни секунды, прижался к нему сзади, вторгаясь в его личное пространство, а затем и в его тело. Это было противоестественно, больно, но в то же время ошеломляюще правильно в этой искажённой реальности. Рон чувствовал себя нанизанным на чужую волю. Острая наполненность, граничащая с болью, мгновенно превратилась в тягучее удовольствие. Том двигался в нём жестко, безжалостно, вбивая Рона в Гермиону каждым своим толчком. И тогда начался этот немыслимый, сводящий с ума танец. Том задавал жёсткий, безумный ритм, а Рон, подчиняясь ему, передавал его Гермионе. Каждое движение эхом отзывалось в теле Рона, заставляя его толкаться глубже, сильнее, яростнее. Они двигались как единый, сложный механизм, где не было места раздумьям, только чистое, животное желание. Дыхание Тома обжигало затылок Рона, а стоны Гермионы ласкали его губы. Он был зажат между ними, скован по рукам и ногам, но по какой-то необъяснимой причине это дарило пугающую свободу. С каждым толчком он словно растворялся, теряя себя в этом потоке. Сила текла сквозь него, не задерживаясь, но выжигая всё на своём пути сладким огнём. Это было чувство абсолютного единства боли и наслаждения. Стёрлись все границы. Рон больше не знал, чьё сердце так бешено колотится в его груди — его собственное, Тома или Гермионы. Он стал неотъемлемой частью этого порочного круга, звеном цепи, которое нельзя разорвать. Том шептал ему что-то на парселтанге, кусая плечо, а Рон, вторя ему, выдыхал эти же тёмные, бессвязные звуки в открытый рот Гермионы, чувствуя, как она содрогается под ним в такт их общему напору. — Да… — шипел Риддл, оставляя горящие метки на его шее. — Чувствуешь, как мы используем тебя? Мы трахаем друг друга через тебя. Но Рону было плевать на слова, плевать на предупреждения разума, который замолчал, захлебнувшись в вязкой похоти. Его сознание затопило густое удовольствие. Он был в эпицентре шторма, точкой схождения двух стихий, розой ветров. Том продолжал двигаться в нём с неумолимой властностью, вбивая в Рона не только своё тело, но и свою волю, и Рон с пугающей ясностью осознал: он никогда не чувствовал себя таким нужным, таким… цельным. Это было абсолютное подчинение, которое парадоксальным образом дарило ему могущество. Рон был избранным, лишь он был способен принять эту тёмную силу, и от этого осознания его эго раздувалось, заглушая совесть. Гермиона под ним вдруг выгнулась, разрезая криком тишину леса. В нём прозвучала высокая, почти болезненная нотка, отозвавшаяся в Роне жаром. Её тело содрогнулось в мощном спазме, стенки сжались вокруг него так, что у него потемнело в глазах, и она, царапая ледяной камень, достигла пика, рассыпаясь на тысячи осколков. Её лицо исказилось в гримасе чистого экстаза, смешанного с отчаянием, и Рон жадно впитывал это всеми органами чувств, ведь её удовольствие подстёгивало его собственное. Том, словно почувствовав это, усилил хватку на бёдрах Рона, не давая ему ни секунды передышки. Он грубо притянул его к себе, заставляя прогнуться ещё сильнее, и прошипел что-то одобрительное, горячее, прямо в шею. Рон застонал, запрокидывая голову, полностью отдаваясь этому жёсткому, властному ритму, который выбивал из него дух, заменяя воздух чистым огнём. Ему было так хорошо, что хотелось плакать или смеяться — это было граничащее с безумием блаженство. Но Гермиона не собиралась оставаться в стороне. Ещё дрожа от пережитого оргазма, с влажной от пота кожей, сияющей в призрачном свете россыпью звёзд, она скользнула с камня вниз. Она не отводила от Рона жадных глаз, в которых плескалось обожание, смешанное с похотью, и это поклонение пьянило Рона сильнее любого огневиски. Она опустилась на колени прямо перед ним, в подтаявший снег. Её горячие ладони легли на бёдра Рона, поглаживая, успокаивая и одновременно дразня, а затем она приблизила лицо к его паху. Рон судорожно втянул воздух, когда её горячее дыхание коснулось самой чувствительной плоти, предвкушая то, что должно было произойти. И когда её влажные, горячие губы наконец сомкнулись на нём, мир Рона сузился до одной точки. Это был двойной капкан удовольствия: бархатная ласка спереди и жёсткое, требовательное вторжение сзади. Рон оказался зажат в тиски невыносимого наслаждения, чувствуя себя королём, которому поклоняются, и одновременно рабом, не имеющим права голоса. Ему было плевать, кто он сейчас — он просто хотел, чтобы это никогда не заканчивалось. Том не остановился ни на секунду. Он продолжал удерживать Рона за талию, заставляя его покачиваться и хватать ртом воздух. Гермиона жадно глотала его стоны, всё крепче сжимая бёдра. Тонкая ладонь нежно скользнула по его промежности и сжала. Ощущения были слишком яркими. Внутри Рона закипала такая желанная разрядка. — Давай, Уизли, — скомандовал Том, сжимая его горло рукой, перекрывая кислород. — Отдай нам всё. Рон закричал, изливаясь в рот Гермионы, в то время как Том с рыком кончил в него, навалившись своим удивительно осязаемым весом. По телу бежал зуд тысячи щекочущих сглазов, выжигая нервы, заставляя колени подогнуться. На секунду наступила блаженная пустота. Рон повис в руках Тома, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Но Гермиона не отстранилась. Она медленно, с кошачьей грацией слизала всё до последней капли своим горячим, острым языком. Рон вздрогнул от этой интимной ласки, чувствуя, как остатки эйфории смешиваются с нарастающей тревогой. Они встретились взглядами. Её блестящие глаза горели ненасытным голодом. Гермиона приблизилась к нему вплотную, обжигая чувствительную кожу паха своим горячим, влажным дыханием. — А теперь, — промурлыкала она, и её голос сочился желанием, — я хочу попробовать вас обоих. Эти слова ударили звонкой пощёчиной. Ослепляющая ядовитая ревность затопила чернотой всё сознание Рона, смывая весь дурман удовольствия. Сошёл блаженный морок. Гермиона не насытилась. Ей было мало его одного. Она хотела смешать их, уравнять его с этим призраком, превратить его в часть своего извращённого пиршества. В её словах он услышал подтверждение своих худших страхов: он был лишь дополнением. — НЕТ! — заорал Рон, обжигая горло криком. Рука нащупала в снегу рукоять меча. Холод металла отрезвил, вернул в реальность. Он не был игрушкой двух похотливых призраков. Рон — гриффиндорец. — Я СКАЗАЛ — НЕТ! Он вскочил на ноги, не чувствуя холода, не чувствуя наготы своей души перед этим злом. Ярость придавала ему нечеловеческую силу, и он занёс меч одной рукой. Серебро опасно сверкнуло в лунном свете. Взмах. Лезвие со звоном обрушилось на медальон. Раздался пронзительный визг, от которого, казалось, лопнут барабанные перепонки. Дымные фигуры Тома и Гермионы вспыхнули в одном последнем вдохе и рассыпались пеплом, исчезая в морозном воздухе. В следующий миг на поляну опустилась оглушительная тишина. Рон стоял, тяжело дыша, опираясь на меч. Его грудь ходила ходуном. Перед ним на камне — том самом, что минуту назад был алтарём его позора — лежали искорёженные половинки медальона. Из них сочилась чёрная вонючая жижа, похожая на кровь. Красные глаза в створках погасли навсегда. Рон трясущимися руками привёл одежду в порядок, чувствуя, как горят его уши и щёки. Он уничтожил крестраж. Но чувство, что крестраж уничтожил какую-то часть его самого, никак не проходило. — Рон? — осторожно прозвучал тихий голос Гарри. Рон вздрогнул. Он совсем забыл, что Гарри здесь. Он всё видел!.. Рон медленно поднял голову. Гарри стоял в нескольких шагах, опустив палочку, с широко раскрытыми от шока глазами. В них не было ни презрения, ни насмешки. Но стоило их взглядам встретиться, они смягчились от облегчения. Гарри слабо, ободряюще улыбнулся. — Всё кончено, — выдохнул он и подошёл ближе, глядя на останки медальона. Рон кивнул, не в силах выдавить ни звука. Он чувствовал себя опустошённым, выпотрошенным. Но впервые за всю свою жизнь, странным образом, по-настоящему свободным. Он вытер пот со лба рукавом, пытаясь собрать остатки самообладания. Ему нужно было что-то сказать. Что-то, что проведёт черту между тем безумием и их дружбой. Рон криво, вымученно усмехнулся, глядя на Гарри. — Только для Гермионы придумаем другую версию, ладно? Гарри моргнул, на секунду замешкался, словно подбирая слова, а потом понимающе улыбнулся. — Договорились, Рон, — похлопал он его по плечу. — Договорились.