I
6 декабря 2024 г., 19:02
Первый в этом году снег падает крупными хлопьями, оседает на пальто и тут же тает, оставаясь на ткани неровными каплями. Леви хмурится, стряхивая холодную влагу, и ковыляет дальше по улице.
Зима в Марлии отличается от той, что приходит каждый декабрь на Парадиз. Здесь она сырая, промозглая и до остервенения одинокая. Леви сильнее кутается в тонкий шарф на шее, мажет взглядом по серым переулкам и минует один магазинчик за другим. Трость с чавкающим звуком врезается в брусчатку, и колено болью простреливает ногу целиком.
Леви морщится, а люди перед ним опасливо расходятся, замечая, как натягиваются шрамы на его лице. Необходимо пройти ещё пару кварталов, и он будет на месте. Даром что можно было остановить на улице одну из машин или попросить Оньянкопона довезти его до того магазинчика. Он непременно хотел дойти сам. В первый раз без инвалидной коляски. Посчитать, сколько времени и сколько трёхпалых шагов с тростью займёт путь. Хотел вдоволь надышаться сыростью, впитать эту новую жизнь каждой клеточкой своего искалеченного тела и окончательно стереть из памяти пушистые сугробы, что стелились за стеной Мария каждую зиму.
Меньше чем через полчаса уже виднеется витрина давно запримеченного магазинчика. Леви останавливается перед дорогой, пропускает несколько машин и задерживает дыхание, не позволяя выхлопным газам осесть в лёгких. Этот город и так убивает его. Незачем помогать сделать это ещё быстрее.
Звенит колокольчик на наспех выкрашенной в красный двери. Еловый венок бьётся о стекло и едва не падает с крючка, когда Леви входит внутрь. Он цокает языком и непроизвольно закатывает глаза. В Марлии все так носятся с этими праздниками, и от этого тошно.
За прилавком его встречает добродушный старик. Он приветливо улыбается, хотя в глазах мелькает узнавание. Ещё бы. Весь чёртов город в курсе, кто он такой.
— Добрый день! Могу что-то подсказать? — мужчина встаёт со своего места и упирается руками в стеклянную витрину перед собой.
Леви скользит взглядом по ней и по стеллажам за спиной продавца. Три ряда жестяных баночек с названиями и парочка мешочков, перевязанных красной лентой под стеклом на прилавке. Выбор скуден. Поставки чая из других стран всё ещё не налажены, и завлекающая вывеска снаружи оказывается лишь уловкой для покупателя. Не стоило проделывать сюда такой путь. Можно было обойтись привычным магазином недалеко от дома.
— Что из этого новинки, о которых гласит плакат снаружи? — Леви спрашивает чуть резче, чем планировал, и взгляд продавца в мгновение черствеет.
— Вот несколько сортов, — отвечает мужчина и выставляет на прилавок три жестяные банки. Они аккуратно встают в ряд, словно на парад. — Также могу порекомендовать несколько наших самых популярных сортов, — старик достаёт ещё пару банок с нижней полки. — Этот чай хорошо берут. Его завозят из Хизуру.
Взгляд Леви тут же падает на знакомую этикетку. «Коуча. Первый сбор». Он почти чувствует терпкий аромат, представив, как чайный листок разворачивается в горячей воде, отдавая ей всё лучшее. Не зря же он сюда шёл. Тонкие пальцы мягко обхватывают жестяную банку и отставляют в сторону. Решение принято: этот товар — его. Остальные же варианты вызывают лишь мимолётное любопытство.
— А эти? — Леви кивает на три новинки. Его голос сух, но чуть менее резок, чем прежде.
Продавец оживляется и начинает коротко, но с явным удовольствием описывать каждую банку.
— Первый чай — с лёгкими нотками жасмина, второй — с добавлением сушёной корицы и цитрусовых, — Леви хмурится, ощущая, что ароматы звучат слишком назойливо. Когда дело доходит до третьей банки, продавец делает короткую паузу, будто собираясь с мыслями. — А этот… Знаете, он мне самому понравился больше всего, — старик смотрит на Леви чуть дольше, чем нужно, словно пытаясь разглядеть что-то за суровой маской на лице. — В составе чёрный чай и немного сушёных цветов. Достаточно мягкий, но с терпким послевкусием. Необычно и при этом ненавязчиво.
Продавец открывает банку и пододвигает её ближе к Леви. Лёгкий аромат заполняет пространство между ними. Взгляд Аккермана скользит по синим пятнам лепестков среди чёрных листьев чая, и где-то за рёбрами больно щемит. Сырой уличный воздух ощущается даже в небольшом магазине и теперь рушится на него каменной плитой. Душит и одновременно с этим обжигает лёгкие. Пальцы здоровой руки до побелевших костяшек сжимают рукоять трости, и, похоже, это не ускользает от внимания продавца. Его взгляд смягчается. Затем, не говоря ни слова, тот нагибается и достаёт из-под прилавка небольшой мешочек.
— Я не собираюсь его покупать, — почти хрипит Леви, старательно избегая мыслей, надоедливой мошкарой вьющихся в голове.
Он отодвигает от себя банку с чаем и впервые за несколько лет вновь становится лучшим. Ведь убивать можно не только титанов, но и воспоминания.
— Это подарок за покупку. В честь праздника.
***
Путь домой оказывается в разы длиннее. Колено нещадно ноет, пронизывающий ветер проникает сквозь пальто и лижет кости. Тонкий шарф не спасает ни от мокрого снега, летящего за шиворот, ни от любопытных взглядов соседей. Пакет в руке тянет к земле, как опустошённый после сражения УПМ. Дверь поддаётся лишь со второго раза. Леви заходит внутрь, швыряет покупки на стол и рычит, злясь на себя. Он прогнулся. Дал слабину. Рухнул под ноги колоссального и позволил себя растоптать. А ещё он стал настоящим слабаком, и дело не только в искалеченном теле. Возраст и новая жизнь стирают всё, что с таким трудом закалялось в сражениях, но они не способны стереть воспоминания, сжирающие изнутри. Он совсем забыл о том вечере. Почти забыл задорный смех Ханджи, угасший с годами, и напрочь забыл, как она крошила синие цветы в чай, обещая ему и Эрвину невероятный вкус. Мужчины же поддались. Эрвин с явным воодушевлением пробовал то пойло, которое Леви отказывался называть чаем, сам же капитан, беззлобно ворча, лишь понюхал странный напиток и отставил кружку прочь. Обиженная таким поведением Ханджи весь вечер кружила вокруг, обещая, что ему обязательно понравится, если он даст её напитку шанс. Сама она уже пила третью или четвёртую кружку. Её щёки раскраснелись, глаза блестели, а попытки напоить нерадивого капитана становились лишь активнее.***
— Давай же, Леви. Нельзя переводить продукт! Я еле их достала. И то было правдой. Зима, заперевшая Разведкорпус в казармах, бушевала уже несколько недель. Запасы провизии постепенно истощались, а приевшийся вкус местного чая набил оскомину. Леви оставалось лишь догадываться, каких усилий стоило ей и Смиту раздобыть несколько мешков с продуктами, а вот желания узнать, откуда четырёхглазая притащила добавки к чаю, не было вовсе. Но Ханджи всегда била прицельно, а Леви не был расточительным. Кружка, замершая возле его лица, когда он почти вжался в диван в кабине Смита, и Зое, нависшая над ним, грозили испачкать напитком только выстиранную форму. Отчего-то капитан был уверен, что эта синяя трава не отстирается от рубашки ни при каких условиях. Леви сощурился, смерил презрительным взглядом кружку и перевёл его на Ханджи. Ту почти что трясло от предвкушения и капитуляции, которую удалось прочесть в его глазах. — Один глоток, и ты с меня слезешь, — процедил он, поздно осознавая, как близко четырёхглазая подобралась к нему. — Договорились, капитан, — Ханджи ближе поднесла кружку, не сводя с него глаз. — Отодвинься, — проворчал Аккерман и боковым зрением уловил ухмылку на лице Эрвина. Зое же с места не сдвинулась. — Чтобы ты сбежал? Сначала попробуй. Леви цокнул языком, пытаясь выжечь взглядом на переносице Ханджи пятый глаз. Обычно это срабатывало. Не с ней, но с большинством разведчиков. Женщина же этот взгляд проигнорировала и поднесла кружку ещё ближе к лицу. Ничего не оставалось, кроме как перехватить её руку до того, как фарфор упёрся бы ему в щёку. Леви сделал медленный глоток. Взгляд Ханджи прикован к его рту. Напиток обжёг горло и оказался неожиданно терпким, с лёгкой горечью, напоминающей старые времена. Леви отвёл кружку от губ, собираясь вернуть её Ханджи с каким-нибудь острым комментарием, но слова застряли где-то на полпути. Жар спустился по пищеводу, а пылать отчего-то начали щёки. Она смотрела на него. Её глаза, блестящие от тепла и крепости чая, встретились с его. Губы приоткрылись, будто Зое вот-вот собиралась что-то сказать, но не могла подобрать слов. Ему бы радоваться тишине и безмолвию Ханджи, но мир за её спиной неожиданно смазался. Эрвин, камин, шум ветра — всё отступило, оставив их наедине с этим мгновением. Леви заметил, как пальцы Ханджи слегка сжали край дивана, как она прикусила губу в ожидании его вердикта. Что-то в этом жесте, в её неподдельной искренности, в той детской радости, с которой она пыталась убедить его попробовать эту проклятую траву, заставило его ощутить странное тепло, которое не имело ничего общего с выпитым чаем. Она была ближе, чем он привык. Ближе, чем когда-либо себе представлял. — Ну? — Ханджи подняла бровь, не отрывая от него взгляда. И Леви смутился. Холодная трезвость ума трусливо сбежала. Его плечи невольно напряглись, а взгляд метнулся куда-то в сторону, чтобы скрыть странное чувство, которое пробежало по всему телу. — Терпимо, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Терпимо? — Ханджи фыркнула, но не отстранилась. А затем рассмеялась. И Леви впервые заметил, какой у неё тёплый и согревающий смех. Ханджи протянула руку, чтобы забрать кружку, и их пальцы случайно соприкоснулись на тонком фарфоре. Леви вздрогнул, словно это касание обожгло сильнее, чем горячий напиток. Едва заметное движение её руки, короткий контакт, такой обыденный для солдат, помогающих лечить раны друг другу на поле боя, вдруг заставил сердце пропустить удар. Он никогда не позволял себе думать о ней в таком ключе. Она была Ханджи — шумная, безрассудная, гениальная… Но в этот момент он впервые заметил, как мягкие блики огня играли на её лице, как несколько выбившихся из хвоста прядей касались её скул. Как по особенному красива она была. Тогда он понял. Понял, что эта близость пугает так сильно, потому что она ему нравится.***
Леви рычит от бессилия. Неожиданное, тёплое воспоминание давит так сильно, что он приваливается спиной к стене и сползает по ней вниз. Трость с глухим звуком падает, и рукоятка оставляет вмятину на деревянном полу. Леви чувствует, как обжигающий пар титанов снова не даёт сделать и вздоха. Чувствует фантомную боль в ладони, которая напоследок коснулась груди Ханджи, хотя должна была сжать её плащ в руке и не отпускать в тот последний полёт. Чувствует, как свистит в ушах ветер, потому что его тросы УПМ оборвались. Земля всё ближе. Грозится встретить своим каменным нутром и размозжить о чувства, которые он прятал несколько лет. Вот только он разбился о неё много лет назад. Леви стонет. Зарывается руками в волосы, и те свободно текут между пальцев. Он открывает глаза, смаргивает наваждение из пляшущих пятен и снова оказывается на своей кухне. Проходит час, а затем второй. За окном темнеет. Мокрый снег липнет к стеклу, обещая, что завтра весь двор превратится в ледяное болото. Леви не сводит глаз с точки на стене, словно если осмелится его отвести, замершие вокруг призраки прошлого нападут на него. По телу пробегает озноб. Слышится стук, и Аккерман запоздало понимает, что стучат его собственные зубы. Он замёрз. Камин в доме погашен, а окно в спальне приоткрыто. Нужно что-то делать. Нельзя вечность сидеть на чёртовом полу в этом чёртовом доме. Леви подтягивает к себе трость и с трудом поднимается. Покалеченная нога затекла за несколько часов неподвижного сидения. Её тянет болью и трясёт так, что он едва не падает. Но сдаваться не умеет. До скрежета сжимает зубы и ковыляет в спальню. Несколько метров отнимают у него двадцать минут и последние силы, а проклятая коляска вдруг кажется ему настоящим подарком судьбы.***
Когда он возвращается на кухню, пакет всё так же лежит на столе. Леви подъезжает ближе, берёт мешочек с чаем, сжимает его в руке и толкает коляску в гостиную. Там уже во всю полыхает камин. Огонь трещит и лижет поленья. Тепло ползёт по дому, согревая каждый уголок, но не проникает в одну единственную душу. Леви намеревается сжечь чай. Одно движение — и наваждение уйдёт. Воспоминания покинут его разум, пусть этому чаю и удалось проломить внешнюю стену, за которой он их прятал. У него есть ещё две. Высокие и крепкие. Он не позволит им развалиться. Сжатая в кулак рука замирает перед огнём. Жар касается кожи. Плавит её. Леви сглатывает, не до конца сознавая причин неожиданного промедления. Он всё решил. Он не хочет этих воспоминаний. Он просто их не выдержит. Леви прикрывает глаза, а где-то внутри отголоском прошлого звучит тихий смех Ханджи. И вот внешняя стена разрушена, по средней уже ползут трещины, и воспоминание о Ханджи вдруг перестаёт быть таким нежеланным. От него в груди расползается странное тепло и так сильно щемит, что кажется, рёбра не выдержат. Треснут под напором чувств и оголят израненное сердце перед всем миром. И в этот момент он понимает: сжечь чай — навсегда отринуть память о ней. И именно эта мысль заставляет руку дрогнуть.***
Леви замирает над напитком. Несколько синих лепестков размеренно плавают на поверхности. Сосредоточенный взгляд неотрывно буравит кружку. Он всё-таки сделал это — заварил проклятый чай и сейчас действительно намеревается его попробовать.
Вот только стоит ли пытаться вспомнить вкус чая Ханджи? Не добьёт ли его это воспоминание? Будет ли этот чай походить на тот? Леви не знает ответов ни на один из вопросов. Ему вряд ли удастся даже вспомнить вкус из прошлого. В тот зимний вечер он оказался так ослеплён, что кроме горечи в напитке Зое ничего толком и не заметил. Леви аккуратно хватается за края кружки здоровой рукой, но не решается оторвать её от стола, лишь крутит вокруг оси. По поверхности чая расходятся круги. Терпкий аромат разносится по кухне, и хоть он совсем не похож на тот аромат из прошлого, память услужливо начинает подбрасывать воспоминания. Вот Ханджи с горящими глазами рассказывает о своём новом эксперименте. Вот спорит с ним за завтраком, когда после очередной бессонной ночи едва держась на ногах появляется в столовой. В памяти всплывает её довольное лицо, когда он нехотя соглашается на очередную безумную идею. Её молчаливое присутствие рядом, после уничтожения его отряда. Её мягкие прикосновения, когда он вновь мучается от бессонницы. Всё это летит калейдоскопом через его разум и ранит так же сильно, как и раньше. Леви одёргивает руку от кружки. Ладони ложатся на подлокотники кресла и сжимают их до побелевших костяшек. И теперь, сквозь все эти кровоточащие воспоминания, Леви наконец-то понимает — именно так Ханджи продолжает жить. В его памяти. В его боли. Вторая стена осыпается каменной крошкой и осознанием, что за эти годы он намеренно терял её. Собственными руками толкал ближе к обрыву, чтобы позволить умереть во второй раз. — Ведь ты сильнейший, верно? А значит, пока ты жив, у нас всех есть шанс. Слова, сказанные ею много лет назад, вдруг звучат в голове набатом. Сильнейший ли он, если самолично отобрал шанс жить хотя бы в его памяти? Леви хмурится, хватается за колёса коляски и делает несколько нервных кругов по кухне. Взгляд цепляется за небольшое окно. На улице всё ещё метёт. Но теперь это не ледяная морось, а сбивчивый танец пушистого снега. И Аккерману вдруг до жути хочется с кем-то поговорить. Хочется усмехнуться и сказать, что этот чай совершенно не похож на тот. Так хочется разделить эти воспоминания, что вырвались из клетки и теперь стремятся наружу. Хочется, чтобы Ханджи снова начала жить. В словах и тихих разговорах. В скорбном молчании тех, кто её знал и дорожил ею. Леви хватает с вешалки пальто, сует в карман пакет с чаем и выталкивает коляску на улицу. Нетронутая кружка остаётся на столе. Есть только один дом, где ему всегда рады, и только один человек, который видел в Ханджи не только четырнадцатого командира разведкорпуса.***
Дорога до дома Оньянкопона занимает около часа. К этому времени улицы немногочисленной Марлии пустеют. В окнах редких домов зажигается свет, и сквозь них виднеются силуэты людей. Первый снег преображается. Тот, что ещё днём таял огромными лужами, сейчас стелится по земле тонким, но пушистым покрывалом. Липнет к колёсам коляски, оседает на рукавах и колет кожу. В душе же — приятная пустота. Леви с усилием толкает коляску и чувствует, что завтра ему аукнутся все сегодняшние путешествия. На подъездной дорожке знакомого светло-зелёного дома он ненадолго тормозит. Руки дрожат не то от холода, не то от принятого им необычного решения. Он подъезжает к двери, мысленно благодаря друга за идею отказаться от крыльца. Теперь он видит в этом заботу, а не укол его немощности, как раньше. Рука тянется к звонку, и на мгновение Леви кажется, что земля дрожит из-за гулкой поступи титанов, иной причины, почему он не может попасть по кнопке с первого раза, нет. Но трясутся лишь руки. Он сжимает их в кулаки, делает выдох и громко стучит по двери костяшками пальцев. Внутри тут же слышатся быстрые шаги. Леви успевает только отметить скопившуюся на пороге за несколько дней кучу газет перед тем, как Оньянкопон открывает дверь. Вместо бессменного костюма мужчина одет в обычные домашние штаны и кофту. На его лице удивление. Он совершенно никого не ждал в такой час. Особенно своего нелюдимого и замкнутого друга. — Леви? Слова вылетают раньше, чем Леви осознаёт их значение. — Сегодня я купил чай, и он напомнил мне о Ханджи, — выходит сухо и скупо. Всё, на что он сейчас способен. На мгновение на лице Оньянкопона мелькает озадаченность, и Леви ждёт, что её сменит опостылевшая жалость. Он никогда не говорил о Зое. Прерывал любые разговоры, которые рядом с ним пытались завести его бывшие товарищи, или молча покидал комнату. Со временем к этому привыкли. Со временем поводы для разговоров иссякли сами собой. Стало казаться, что Ханджи осталась жить лишь в его памяти. Запертая за самой дальней стеной. Но Оньянкопон быстро берёт себя в руки. На его лице мелькает доверительная улыбка, и он шире приоткрывает дверь, чтобы пропустить Аккермана в дом. — С радостью его попробую, — произносит мужчина, и в голосе слышится благодарность за доверие. Леви молча кивает и заезжает внутрь. Пора снести последнюю стену, попытаться вдохнуть полной грудью и попробовать вспомнить как можно больше. Ведь забыть Ханджи — значит потерять её навсегда. А он больше не хотел терять.
