Стужа

Жил как-то в одном селении мужик. И была у него дочь, Настенька, от первой жены рожденная. Рано овдовел мужик, и женился еще раз, на вдовушке. Та тоже дочку имела, Марфушей звали. Баба Настеньку сразу невзлюбила и всячески обижала, а в Марфуше души не чаяла. Да только была Марфа очень уж бестолкова, хоть и хороша собой. Ничего она не умела, учиться не хотела и ленива была. Ей бы только на печи лежать и лопать. Мать ее все замуж сбыть пыталась, но куда там! А Настя росла ловкая, смышлёная, вся работа у нее спорилась и хозяйство на ней держалось. К тому же, была она первая на деревне красавица. Отец-то дурачок, жене перечить не смел, дочь свою от нее не защищал. Самой ей приходилось за себя заступаться, от мачехи и сестры сводной отбиваться. Так и жили. А однажды баба совсем взъелась на падчерицу. Дело было так: нашла она жениха Марфушеньке, но упёрлись сваты. Говорят, мол, Настю нам подавайте, а Марфа и даром не нужна, не возьмём такую в невестки. Баба от злобы побелела. «Ну, — думает, — уж отдам я Настьку замуж. Уж я ее так отдам…» И было это в дни самой лютой стужи, когда солнце почти не одаривает своим взглядом землю, когда пусты улицы от того, что всякий человек старается лишний раз из теплого дома не выходить. Да что там человек, даже зверь из норы носа не кажет. И только братья Мороз да Трескун, силы набравшись, в мире хозяйничают. Лес они оберегают, зверей да ростки в нем пушистым снежным одеялом укрывают. Следят, чтобы не замерзли. Деревья украшают шапками белыми и сверкающими ледяными гирляндами. Прыгают они по верхушкам елей и сосен, бегают наперегонки, метели поднимая. Всякого несчастного путника в ту пору снегом закидывают, ветром под полы да за воротник тулупа пробираются. Счастлив тот, кто из их холодных объятий вырвется и доберется до тепла очага. А кто и навечно в их власти останется, душу отдав. Но и в селенья братья долгими ночами захаживают. Придут да наметут сугробы высокие, ударят морозами крепкими, все дома сосульками обвесят. Любят они над людьми потешаться, да только вот людям их шалости страх один несут. Трескун всё постукивает по стенам, по крышам, грозится избу проморозить, коли перестарается. Мороз ветрами холодными воет, за носы прохожих хватает, сквозняком в окна и щели задувает. А то и вовсе могут они в жилище пробраться, огонь потушить, печь остудить. И не разожжешь ее более. Боятся люди, топят печи пожарче, стараясь их в дом не пустить. Да следят, чтобы скотина в хлеву в тепле была, семена и зерно чтобы надёжно хранились и не промерзли. Вот в такой вот день и пришла домой баба от сватов, позвала мужа и говорит ему: — Дочь твою замуж отдать надобно. Негоже это, в такие лета в девках ходить! Как мы младшую сосватаем, если старшая все никак отчий дом не покинет? Мужик призадумался. А ведь вроде складно сказала. Отвечает он: — Это ты верно подметила. Подумаю, с кем бы сговориться. Многие уж меня спрашивали о Настеньке. — Да что тебе, дураку, думать! — бранит его жена. — Ты разве чего надумаешь путного? Я уже все решила и сговорила. Запрягай лошадей, да свези Настьку в лес, там ее жених и заберет. — Это как это в лес? — удивился мужик. — Ты чего, с ума, что ли, сошла? В лес и в такой лютый холод! — Ох и поговори мне тут, старый! — пуще прежнего кричит жена. — Сказано тебе: в лес. Значит, в лес вези! Как до самой большой сосны довезешь, там и оставь. А сам тут же обратно приезжай. Да смотри: сделаешь что не так, уж я тебе покажу! Вытолкала его, он и пошел к Настеньке. Сам невесел, а волю жены исполняет. Сказал дочери, чтобы собиралась она. Дескать, мачеха ее сосватала и велела к жениху везти. Удивилась Настя, да сопротивляться не решилась. Подумала: «Ну что мне батюшка дурного сделает? Посмотрю на жениха, коли не понравится, так обратно попрошу воротиться.» Собралась, нарядилась как могла, косу черную заплела и с отцом на сани уселась. Только везет он ее не в ту сторону. Не к людям, а к лесу зимнему, морозных братьев царству. — Батюшка, а туда ли едем мы? — спрашивает она отца. — Туда, голубка моя, — отец отвечает. — А долго ли ехать нам? — Да еще далече. Все поняла, но ничего не сказала Настенька. Так они в молчании и доехали почти до самой чащи, до большой сосны. Там мужик остановился и дочь свою высадил. Под той сосной оставил да велел ждать. — Ну, доченька, будь здорова. — Сказал ей на прощание. — Лихом не поминай и не забывай. С мужем в гости заглядывай к отцу старому. Обнял, на сани сел и обратно поехал. А дочь осталась. Холодно, страшно ей в лесу. Тут по мачехиной воле и сгинет похоже. «Ну нет уж!» — подумала Настенька и пешком пошла в сторону села. Идти трудно, ноги в снегу утопают. Кажется ей, что уже далеко ушла, а на деле едва от сосны отойти успела. Долго ли, коротко ли так брела, из сил совсем выбилась девица. Еще и стемнело, следы саней отцовских замело, теперь никак дорогу не разобрать. Отчаялась девушка, но все идет вперед упрямо. А за ней уж братья Мороз да Трескун шагают. Наверно явились они душу Настенькину на тот свет забрать. Мороз будто бы и стар, а будто и молод. Волос и борода у него белые-белые, а на лице почти ни одной морщины нет. Ростом высок, плечами широк, крепок. На голове шапка богатая, одет он в шубу длинную, что искрится как снег, а под ней кафтан, расшитый серебром, виднеется. Трескун же молод, тонок и гибок. Кожа бела, очи светлые, прозрачные как лед. Идет текуче и быстро, словно горный ручей. В одном он кафтане и без шапки: на голове только кудри вьются, такие же белые, как и у брата. — Тепло ли тебе, девица? — спрашивает Мороз Настеньку. — Тепло, — твердит та и идет дальше. Сама ни ног, ни рук уже не чувствует от холода. Еще ближе они подошли. — Тепло ли тебе, красная? — теперь уже Трескун с ней заговорил голосом звонким, имени его не подходящим. — Тепло! — еле силы на ответ находя, говорит она. Но идет вперед. Совсем близко подошли они. Хором спрашивают: — Все еще тепло тебе, милая? — Тепло, тепло, — с последним вздохом шепчет она. И всё ноги переставлять пытается. Сжалился тут Мороз, шубу свою волшебную на нее набросил. Вмиг девушка отогрелась. — Так чего это ты, девица, в мороз по лесу ходишь? — Спрашивает ее Трескун. Вздохнула Настенька, ответила: — Да неугодна я стала мачехе. Обманом та батюшку заставила меня в лес увезти, под сосной оставить. А тот и не противился. Пошла я пешком в родную деревню, замерзла совсем. С жизнью уже попрощалась, тут и вас встретила. Спасибо вам от всей души за то, что отогрели вы меня! Знала девушка, что нет ей уже возврата назад из лесу, что не спас ее Мороз от участи несправедливой, а только от холодной муки избавил. Стала она тогда проситься: — Не вернуться мне теперь в дом родной. Сжальтесь, холода владыки! Возьмите меня к себе в терем, в служанки. Готова я на любую работу! Без сна, без отдыха буду трудиться! Задумчиво Мороз бороду погладил. Приглянулась братьям девушка силой своей и твердостью, чистотой души и красотой лица. Хотелось ей помочь, но не так просто это было. Ответил он: — Коли ты у нас останешься, в тереме тебе лучшие хоромы отдадим, золотом-серебром осыпем, никогда не обидим. Но только с одним условием это возможно: станешь ты третьей зимы хозяйкой, нашей названной сестрой. — Не увидишь больше ни весны, ни осени, ни лета красного. Следим мы зимой, чтобы лес сладко спал, а как морозы сойдут, тут уж нам спать черед приходит. До самых следующих холодов. И чтобы силу эту получить, надо тебе с нами двумя лечь. Ежели готова ты на это, тогда сможем приютить тебя. — Трескун молвил. — Да как же я с вами лягу? — подивилась Настенька. — Замерзаю я, когда вы близко стоите. А уж прикосновений и вовсе перенести не смогу. — Сердце твое горячее, человеческое, тому виной. — Ответил ей Мороз. — В лед его обращу, и сможешь нас касаться. Одно слово твое только нужно. Согласна стать сестрицей нашей, аль нет? — Конечно, согласна! — ответила Настенька. Решила она, что по душе ей будет о природе зимней заботиться да морозы и метели насылать. Раскрыл тогда Мороз одежду на ее груди, обнажил то место, где под ребрами сердце билось, и приложил ладонь к коже белой. Вскрикнула Настенька, почувствовала, будто шипы сердце кольнули, но быстро то прошло. И после этого поняла она, что не бьется сердце, застыло оно. Не нужна была больше шуба Морозова, и без нее не трогал ее холод зимний. Мороз свистнул, и приехали к ним сани волшебные: без лошадей, без возничего, сами собой едут. Вмиг домчали сани их до терема. Терем тот глубоко в лесу стоял, куда никто не заходит из людей. Большой, красивый такой, что словами не описать. Весь белый, переливается то ли льдом, то ли самоцветами. Дивной резьбой покрыт: каких только узоров нет на нем. А как внутрь вошли, так и обомлела Настенька. Ну точно в царский дворец попала, настолько богато украшены палаты. — Ну, добро пожаловать! — сказал Мороз. А Трескун в ладоши хлопнул, и явились на его зов слуги, зимние духи. Девицы и молодцы, все красивые и друг на друга похожие, да только не было в них ни кровиночки. Кожа их словно лед, почти прозрачная. Встали они, молча глядя на хозяев, а Трескун командует: — Привели мы вам третью хозяйку. С этого дня она наша сестра названная. Слушайтесь ее и почитайте как нас. А сейчас накормите, напоите, да в баню отведите. Покои подготовьте, туда принесите наряды лучшие, серебро, злато да самоцветы. Ничего не ответили слуги, окружили Настеньку и повели ее с собой. Усадили, поставили перед ней кушаний столько, что стол ломится. Накормили, напоили, а после сопроводили в баню. Баня та была не горячая, а прохладная, будто речка в жаркий день. Всё так же молчали слуги, пока раздевали ее, расплетали косу, омывали, надевали на девицу рубашку шелковую и сарафан красный, бусы вешали, голову украшали венцом драгоценным. Была Настенька красавица и без того, а уж теперь и вовсе засияла как луна. И затем, по-прежнему не проронив ни слова, отвели слуги ее в горницу, в покои новые. Поклонились и ушли. Долго ходила девушка по комнате, рассматривала богатые украшения и вещицы диковинные. Были там и зеркала малые да большие, шкатулки богато украшенные, сундуки кованые. Заглянула она в шкатулку одну, а она жемчуга полна, другую открыла — там золото. Так и ахнула. А тут и Мороз с Трескуном к ней пришли. — Ну, Настенька, — спрашивает ее Мороз, — по нраву ли тебе покои твои? Всем ли довольна ты? — Да как же недовольна буду я? Никогда такой красоты в жизни не видела! — отвечает ему девица. — Ну вот и славно! Коли надо будет тебе чего, слугами командуй смело. Полная ты в доме теперь хозяйка. Вспомнила тут Настенька, что впереди ждет ее. Застеснялась, смутилась. Бывала она с молодцами уже, но с двумя сразу — никогда. И все же, слово данное не воротишь, да и любопытно ведь. Сама подошла ближе к мужчинам. Мороз и Трескун за руки белые девицу взяли, к постели подвели. Нежно каждый ее поцеловал в губы алые. Сняли с нее сарафан и рубашку, освободили голову от венца, шелковые пряди перебирая, любуясь тонким девичьим станом. Уложили, и сами обнажились. Долго нежили девушку вдвоем. Ждали, когда станет она сама ластиться. И только затем лег Трескун, верхом на свой уд ее усаживая. Сладко девице было на нем качаться. А Мороз еще и со спины ее обнял, груди белые намял, задницу круглую погладил ладонью своей широкой. И дырочку вторую смазал, пальцами растянул, чтобы привычно ей было к самому главному переходить. От неги ли, от ворожбы ли, не было ей больно, не было и страшно, когда и Мороз своим колом в нее сзади зашёл. Так на двоих она и скакала, пока от удовольствия не излились они и она не кончила. В тот же момент ощутила Настенька, как стало ей спокойно так, как никогда в жизни не было. Волосы ее черные побелели, весь румянец с лица спал. Натешились они еще много раз за ночь, а утром вышла из своих покоев уже не Настенька, а дева снежная, зимы владычица, Стужа. Стала она тогда по лесу ходить, снегом землю укрывать. Вот идет гордо по белым просторам, вся в шелках, в самоцветах да в серебре, на платье богатое сверху шуба пушистая накинута. Проверяет, все ли звери спят, каким положено, и не балует ли кто в лесу. Зверя беспокойного укачает, колыбельную ему вьюгой исполнит, снежным одеялом нору укроет. Баловней и разбойников сурово накажет. В родную деревню снежная дева наведывалась часто. Да в отчий дом заглядывала. А там отец, мачеха да Марфа всё хуже и хуже без нее живут. Баба привыкла падчерицу заставлять всю работу делать, а сама уже ни приготовить не умеет как следует, ни убраться не может, ни со скотиной сладить. О Марфуше и говорить нечего. Как лежала на печи, так и лежит. Один отец по-прежнему работает. Да только без еды хорошей и заботы и он захирел. Как приходит Стужа к людям, так с ней вместе и холод наступает лютый. Ветра воют жутко, метели метут так, что и неба не разглядеть. Не разобрать, день ли на дворе, аль ночь. Дивились люди. Думали уже, что решили Мороз с Трескуном их со свету сжить. Но вот в один день шла по улице бабка. Говорили про нее, что она с нечистой силой якшается. Она-то и увидала Стужу, да признала в ней Настеньку. Рассказала всем, а народ только посмеялся. Мало ли, что привидится. Одна мачеха девушки, услышав молву, заперлась в избе и мужу с дочкой строго-настрого выходить запретила. Всё огонь в печи жгла, ни на минуту не прекращая, чтобы не могла Стужа в дом проникнуть. А та так и ходила в селение своей ледяной поступью, и от того холоднее день ото дня становилось в нем. Уже не прекращался буран за окном. Колодцы замерзать начали. Скотину в избы завести пришлось. И, наконец, матери ослушавшись, Марфа дождалась, пока родители уснут, и на вечорку убежала. Идти всего ничего было до той избы, где молодежь собиралась. Но не дошла она. Только на дорогу вышла, как видит: стоит барыня. Красивая, богато одетая. Увидала она Марфу и спрашивает: — Тепло ли тебе, девица? — Да вы что, ваша милость! — Отвечает Марфа. — Холодно мне. А вы какими судьбами у нас в деревне? — А сама думает: «Откуда у нас такая барыня? Никак ехала мимо, да в дороге приключилось чего. Если я ей помогу, может мне награду какую даст?» Ничего не ответила барыня, только ближе подошла. И снова спрашивает: — Тепло ли тебе, красная? Плохо слышит, что ли? Закричала тогда Марфа капризно, уже и забыла, что не простая крестьянка перед ней: — Холодно мне! Холодно! Совсем околела, вся задубела. Проклятая стужа, погубит нас всех! Чтобы пусто было зимы хозяевам! Маменька меня из-за них из дому выпускать перестала, да ни пряника у нее теперь не выпросить, ни медку. Вмиг барыня вплотную подошла, тут и узнала ее Марфуша. От страха и холода, который от Стужи шел, двинутся не может. А Настька проклятая опять спрашивает: — А сейчас тепло ли тебе, Марфушенька? Хоть и страшно, а заругалась Марфа на нее: — Ах ты ведьма! Все маменьке расскажу! Поди прочь от меня! — Ну что же ты, милая сестрица, так неласкова? — улыбнулась Стужа, а улыбка ее недобрая душу леденит. — Приехала я в гости из дома моих братьев названных. Богат мой дом, красив. Приходи и ты с нами жить. Не успела Марфа и закричать, как схватила ее Стужа, в холодные объятья заключила и в уста поцеловала. Побелела сестра сводная, застыла, и стала духом зимним безмолвным и пустым — новой служанкой в лесном тереме. Как пропала Марфа, морозы чуть поутихли, да и люди уже несколько раз видали Стужу, бродящую по улице. И старухе теперь поверили: одно с другим сложить — дело нехитрое. Пришел народ в дом отца и мачехи Настенькиных за объяснениями. А баба все сидит в избе и даже дочь любимую искать наружу не выходит, боится. Не хотела она ничего рассказывать, да мужик не выдержал и повинился перед соседями. Стали те совет держать, что делать надобно, чтобы спастись от смерти холодной. И решили, что нужно выдать Стуже ее обидчиков, успокоить гнев новой хозяйки зимы. Связали мужика и бабу, в лес увезли и оставили под той же сосной. Вот явилась туда и Стужа. Видит: отец и мачеха лежат перед ней связанные. Махнула она рукой, и уснул отец. Призвала Марфу из терема. Появилась та перед матерью. Баба сначала обрадовалась, не заметила, что безмолвна дочь, безжизненна, что пуст взгляд ее глаз. — Доченька! Марфушенька! — Зовет баба девицу. — Где же ты была, моя красавица? Но приблизилась Марфа, и увидала баба, что то уже и не ее дочь вовсе. Закричала она, заголосила, от страха чуть ума не лишилась. Вдоволь тех криков наслушавшись, Стужа вышла к ней. — Не губи! — Взмолилась баба, едва ее завидев. — Ради бога, не губи! Я тебя растила, я тебя кормила! Так и быть, возвращайся домой назад! Будешь мне как родная дочь! Буду тебя любить вместо Марфушеньки! Не стала ее даже слушать зимы владычица, кивнула Марфе. Та ледяной рукой за горло мать схватила, и замерзла баба, на лице ее навсегда предсмертный ужас отпечатался. Там же ее снежная дева оставила, зверю голодному на растерзание. А отца пощадила и в селение вернула. Жил тот с тех пор в своей избе один-одинешенек. Ну а на деревню теперь редко нападала Стужа. Ослабли морозы, перестали лютовать бураны, и стали люди жить как прежде. Троих зимы хозяев старались почитать. Порой, правда, нет-нет, да найдут какого человека несчастливого, не в тот час наружу вышедшего, застывшим. Коли то кто молодой и пригожий, то обязательно с улыбкой на устах будет. Так и думают: прибрала Стужа к себе. Больно уж она оказалась охочей до мужей и жен красивых.