Божьи дети

Предрассветный мрак окутывал мир густой, почти осязаемой пеленой. То раннее зимнее утро было лишено красок; небо, тяжелое и свинцовое, не подавало признаков скорого восхода. Воздух, морозный и колючий, обжигал легкие, а из почерневшего леса, теснившегося вокруг одинокой церкви, веяло вековой, безмолвной скорбью. Но стены древней обители, хранившей молчание столетий, в эту ночь дрожали от звуков, непривычных для святого места. Тишину, которую должен был нарушать лишь ветер да редкий крик ночной птицы, разрывали сдавленные, болезненные стоны. Они плыли из маленькой кельи, где умирал покой и рождалась мука. На простой деревянной кровати, застеленной грубым холстом, металась юная девушка. Ее тело, изможденное и влажное от пота, выгибалось в немом страдании. С каждым новым призывом «тужсь, тужься!», звучавшим из уст суровых, но испуганных монахинь, она с трудом повиновалась, истощая последние капли сил. Казалось, эта агония длилась вечность. Время растянулось и застыло, подобно льду на оконных стеклах. Она так устала, что уже не чувствовала своего тела, лишь всепоглощающую, раскаленную волну боли, что накатывала снова и снова, не давая передышки. Ее сознание, отчаянно цепляясь за спасительную соломинку, искало спасения не в этом мире, а в ином. Сквозь пелену мучений единственным якорем оставалась молитва. Шепотом, прерываемым судорожными вздохами, она взывала к Нему. К своему Богу. К Отцу своего нерожденного еще дитя. Ведь была она дочерью церкви, девой чистой, не познавшей мужчины. И когда ее чрево стало расти, на смену ужасу и стыду пришло благоговейное изумление. Сам Преосвященнейший Владыко Лукий, муж строгий и ученый, провозгласил это не падением, но величайшим чудом. Он увидел в сем знамение — дитя было посланником с небес, зачатым от Духа Святого. И она, простая служанка при обители, была избрана стать сосудом божественной воли. Воистину, она была рада, что Господь удостоил ее такой чести. Но сейчас, в горниле родовых мук, эта благодать казалась далекой и беспощадной. Вера столкнулась с первобытным ужасом плоти. И вот, сквозь огненный туман боли, она услышала новый звук — слабый, но настойчивый писк. Плач. Первый крик новой жизни, прорвавшийся сквозь стоны старой. Родился. Словно тяжелый камень свалился с души присутствующих. Но облегчения для нее не наступило. Напротив, боль внезапно усилилась, вцепившись в нее новыми, еще более жестокими когтями. Неужели там, внутри, оставался еще один? Сердце ее бешено заколотилось, но тело больше не слушалось. Силы, капля за капней, покидали ее. Сознание стало ускользать, как вода сквозь пальцы. Дыхание превратилось в хриплый, прерывищийся шепот, а крик застрял где-то глубоко в горле, не в силах вырваться наружу. Монахини, видя, что мать уже не спасти, кинулись к младенцу. В конце концов, он тоже дитя Божье, его чудесное послание. Им предстояло спасти то, что было важнее одной, пусть и избранной, души. За стенами церкви, на промерзлом крыльце, стоял отец Лоренс. Он смотрел на восток, где край неба начал медленно сереть, и с каждым его выдохом в морозный воздух вырывался густой, горячий пар. Было холодно, пронизывающе до костей, но он не чувствовал стужи. В его сердце была куда более глубокая зима. Печаль, тяжелая и горькая, сковывала его душу. Он думал о той юной девушке, чья жизнь угасала за толстыми стенами. Она не должна была уйти так — в муках, на заре своих лет, заплатив жизнью за таинство, которое должно было нести свет. Она делала это, рожая дитя их общего Бога. Значит, по слову Владыки, она — святая. А о святых, учили его, печалиться нельзя, ибо они обретают вечную жизнь и блаженство. Но отец Лоренс, человек мягкий и впечатлительный, не мог заглушить в себе простую человеческую скорбь. Он видел не символ, не сосуд благодати, а хрупкую девушку, которую забрала боль. Тяжелый вздох, и вот — решительный шаг. Пора возвращаться. Церемония должна состояться. Епископ Лукий, непоколебимый в своей вере, должен огласить имена детей. Даже если эти имена были избраны им самим, когда младенцы еще покоились в материнской утробе. Войдя в освещенную свечами трапезную, где уже собралась вся братия, Лоренс застал кульминацию действа. Владыко Лукий, величественный в своих ризах, держал на руках спеленутого младенца. Его голос, низкий и торжественный, зычно разносился под сводами:—Нарекается сей младенец, дитя чуда и веры, — он сделал небольшую паузу, и в воздухе повисло напряжение, — Лололошка. Словно холодная струя пробежала по спине Лоренса. Странное, режущее слух имя. Не от мира сего, как и само его происхождение. Но кто они такие, простые монахи, чтобы возражать воле «Отца», как называл себя в минуты откровения Владыко Лукий? Кто они такие, чтобы сомневаться в божественном промысле, явленном через столь причудливое имя? Архимандрит Лоренс, опустив голову, мог желать лишь одного: чтобы эти дети, рожденные в муках и чуде, выросли здоровыми. Чтобы они, неся на себе печать избранности, смогли донести до сердец паствы, сбитой с толку и жаждущей знамений, ту самую истинную веру — простую, как дыхание, и теплую, как первое утреннее солнце, которое наконец-то начало медленно подниматься над заснеженным лесом, безмолвным свидетелем этой странной и страшной божественной драмы..