Пыльца осядет на твоих губах

Это странно. Аль-Хайтам смотрит на цветы и они – неудивительно – красивые. Пёстрые такие, пышные, пахнущие вкусно (недостаточно, чтобы это отдавало болью в голове, приятно). Но это странно. Потому что, что ж, это первый его букет за всю жизнь. Он стоит в вазе из толстого, ребристого стекла, обмотанный у стеблей белой лентой, такой скромный в размерах и вызывающий в своей яркости, что почти даже рябит в глазах – и это бархатцы. * * * Это забавно. Кавех хрустит пергаментной упаковкой, почему-то нервничая у входа — в первый раз было просто, в первый раз было от всей души и от радости. Но Аль-Хайтам так… смутился? Так разглядывал их потом, после, делая вид, что читает. Он всегда делает вид. — Это тебе, — говорит, наконец, Кавех, подходя и протягивая букет Аль-Хайтаму. — Я попросил срезать лишнее, от них не будет болеть голова. Они делят на двоих один удушающий запах — и это лилии. * * * А ещё это, ко всему прочему, мило. Нет, правда. Очень мило. Аль-Хайтам на этот раз даже улыбается, вполне искренне и вполне открыто, но ему всё ещё неясно. И он всё ещё не спрашивает «почему?» или «зачем?» или «я что-то забыл?» – потому что, вообще-то, он ничего не забывает. А ещё потому что это Кавех и он улыбается, в ответ, так мягко, что в груди греет. Кавеха вообще порой понять сложно и легче просто принимать. — Красные очень идут твоим глазам. Это – гладиолусы. * * * Кавех с утра после завтрака достает из вазы уже завядшие цветы. Всегда грустно смотреть, как что-то умирает — но они, срезанные, дарят короткую радость, которую мало что еще подобное может подарить. Кавех думает подарить новый букет — не рушить традицию, не подавлять собственные эмоции в естественном их выражении — но он изматывается. У него тяжелый день, он обивает порог Мудреца Кшахревара и вспоминает уже только дома — когда опадает за обеденный стол, вдавливается щекой в столешницу. Он понятия не имеет, ждет ли чего-то Аль-Хайтам — в конце концов, Кавех приносил новые цветы, когда те вяли. Но не сейчас. Может быть, завтра. Кавех с некоторым трудом делает себе чай и переползает в гостиную. Глаза слипаются, голова болит, он пропускает и первый хлопок входной двери, и второй, только ахнув, когда зелень комнаты разрезала багряно-алая копна. — Это тебе, — ничего не выражающим голосом говорит Аль-Хайтам. И это маки. * * * — Ты видишь? Аль-Хайтам бездумно мычит, с трудом отрываясь от разглядывания узора на пакете. Они стоят у шатра с пряностями, ждут своей очереди у кассы и Хайтам, откровенно говоря, чувствует себя слегка уставшим: пересобранная документация в Академии давила на виски, закатное красное солнце – на глаза, а запахи ударяли прямо в нос. А ещё подташнивало. Кавех стоял совсем близко и успокаивающе гладил большим пальцем тыльную сторону его руки, потому что знал, что день у Хайтама был тяжёлым, но смотрел куда-то в сторону, с любопытством кота – так он смотрит, обычно, на предмет или человека, с которого потом будет вытягивать вдохновение за рабочим столом до поздней ночи (или до раннего утра). — Смотри, - кивает Кавех в бок и аль-Хайтам молча повинуется. У него нет сил говорить. Вдали, по диагонали от шатра, расположенного справа от магазина с пряностями, две девушки – видно, что молодые, возможно, студентки Академии – высаживают на лужайке яркие сильвии. У Кавеха в глазах блеск, а аль-Хайтам не может долго смотреть вперёд, на мельчишащих туда-сюда людей, поэтому он смотрит прямо в этот вдохновлённый взгляд и ощущает, как напряжение мышц чуть ослабевает. Кавех наклоняется к его уху, накрытому наушником и шепчет прямо в позолоченный корпус (потому что знает, что Хайтам всё равно услышит и потому что ему так будет легче): — Нам надо такие у нашего дома. И аль-Хайтам глубоко вздыхает. А Кавех улыбается. Это «да». * * * Кавех правда старается. Кавех-правда-старается — это какая-то безумная совершено аксиома, всегда так, но сейчас как-то по-особенному. Пять лет назад Кавех ступил на порог этого дома без ничего в руках и с сумкой за плечом. А теперь это — его дом. Трагедии заканчиваются, но жизнь — никогда, и жизнь цветет в руках Кавеха. В маленьких домашних делах выражается та любовь, которую он дарит миру — которую он дарит Аль-Хайтаму, хочет тот или нет. В маленьких горшочках у них жаркое, рядом — самостоятельно сделанные питы, халва, салат, пузатый чайник с пряным чаем. Аль-Хайтам всегда приходит с работы в одно и то же время, это удобно, если просто хочешь сделать приятное. Повода как бы и нет, и даты Аль-Хайтам не знает, но Кавех постарался одеться красиво, еще лучше обычного. Алые стрелки на глазах, шифоновый шарф на шее, шелковая рубашка… он даже ничего не испортил, пока готовил. Он встречает Аль-Хайтама у двери. Даже если тот не оценит и не заметит, это важно, именно сегодня — ему хочется. Хотя бы улыбнуться. Он улыбается, и Аль-Хайтам улыбается в ответ. — Ты вкусно пахнешь, — замечает он, вот совсем не то, что нужно. А Кавех смеется — и обнимает его. — Мясом или специями? — Цветами, — Аль-Хайтам кладет руку ему на талию. Будто бы привычно. Будто естественно — совсем немного не хватает, чтобы пальцы попали в вырез. Кавех прикрывает глаза. — Что это? — Астры, — говорит Кавех и тянет его за собой. — Пойдем есть. У них на столе теперь всегда стоят цветы. * * * Но, так или иначе, это не отвечает на вопросы аль-Хайтама. Не на «почему?», не на «зачем?», но зато на «я что-то забыл?» – потому что он, конечно же, ничего не забывает (и всё-таки убедиться стоило). Впрочем, так или иначе, он понимает, что ответы ему и не нужны. Почему-зачем – это всё ерунда, ведь смысла нет и смысл не нужен, как и повод, как и причины. Точнее, только если одна. — Я люблю тебя, - причина. И Кавех сам цветёт, раскрывается, как свежий бутон. «Я люблю тебя» и ямка на щеке Хайтама поймана поцелуем. «Я люблю тебя» и букеты стоят дольше, чем в первые разы, и ваз становится больше, чем когда-то было в этом доме, и Тигнари, этот понимающий всё Тигнари, он улыбается так по-снисходительному хитро, что даже аль-Хайтам краснеет ушами – хотя казалось бы! Но ведь действительно краснеет, и Кавех проверил, о, он проверил все места, какие могли покраснеть, потому что это же Хайтам и это же повод, чтобы сказать: «Ха-ха! Я знал, что тебе понравится!» «Тебе понравится!» – но неясно, поцелуи или букеты, прогулка вечером от «Пуспы» или выходной день, потраченный на подрезание стеблей сильвии; очередная дискуссия-спор на тахте – а может на кухне – а может перед сном, у зеркала в ванной, где Кавех старательно выпутывает заколки из вьющихся от влажности локонов, а аль-Хайтам мажет губы кремом… Неясно, почти шесть лет рука об руку, рядом, или пятнадцать лет просто так, зная друг друга? Или, может, всё вместе. Конечно, всё вместе. Потому что когда можно срезать бутоны-долгожители из увядшего букета, когда можно вплести их в волосы, когда можно выдумать с ними орнамент для красивой колонны на чертеже, когда можно не делать вид, что читаешь, пока твои глаза гуляют по лепесткам – нет никакой нужды искать конкретные причины, кроме как «Я тебя люблю».