Esta vida es mía, pero este corazon es suyo

      Ночь темна. Шаги отражаются от высоких стен. Каблук бьёт по итальянскому серпентиниту, ступая по широкому залу. Будь окна открыты, тяжёлые бордовые шторы трепыхались бы от бурной метели. Но в доме тепло, камины горят во всех комнатах, где они есть.              Особняк вовсе не большой. Хозяин не был типичным мрачным вампиром, живущим в мрачном лесу где-то на вершине холма в своём громадном замке. Но когда ходишь по земле уже не первую сотню лет, в конце концов приходится каждый раз переезжать из старого дома в дом побольше. В основном, из-за количества книг. Чем ещё может заниматься человек всю свою жизнь, кроме как учиться? А если у тебя этих жизней несколько? А если вовсе нет понятия жизни — лишь чистая вечность? Господин всё ещё был человеком. Точнее большая его часть была человеком, и он изо всех сил старался быть им, а не превращаться в монстра. Он и не был монстром.              Юноша агрессивно сбрасывает высокие сапоги, отшвыривая их куда подальше от себя. Серпентинит прохладный, но ему почти не бывает холодно. К тому же, оказавшись уже в следующей комнате, молодой человек ступает по густой мягкой шкуре белого медведя. Его тонкие стопы с узловатыми пальцами утопают в шерсти, и по телу бегут мурашки от наслаждения. Он бы тут и свалился на пол, нежиться в мягкости и густоте жара, щуриться от языков пламени в камине напротив. Однако злость переполняет всё его существо, заставляя дрожать и громко дышать. Даже вьюга за окном не такая угрюмая, как его дыхание.              Взбегая вверх по лестнице, его шаги уже не слышны, ступни, словно маленькие лесные птицы, взлетают по ступеням. Он мог бы и позвать, крикнуть погромче, и названный появился бы перед ним, но напрягать голос тяжело, тем более после долгого пути по метели до этого треклятого дома. Почему господин не мог выбрать что-нибудь по соседству с дорогой и цивилизацией? Что за дурацкое желание быть поближе к лесу? То оборотни к ним на территорию вечно захаживают, то белки мигрируют в их сторону, и, опять же, за ними несутся оборотни. «Жалкие создания», — думает про себя юноша.              Оказавшись в библиотеке, он шумно выдыхает и переводит дух. Кровь отливает от глаз, гнев немного утихает. Библиотека была действительно огромной. Почти две трети дома занимала именно она. Порой казалось, господин хочет постичь саму суть этого мира, так много и долго он читал. Он перечитывал старое, потому что его память была не так долговечна, как тело. Никколо Макиавелли он перечитывал полгода назад словно впервые и был в чистом детском восторге от того, что забыл почти всё, что было прочитано им три столетия назад. Библиотека слегка пугала в ночи, особенно при отбрасывании на корешки древних фолиантов теней от пламени свечей. Здесь тепло, пахнет старостью, но чисто и всегда убрано.              — Винсент! — кричит Чонин, не желая сейчас ещё и бегать среди бесконечных стеллажей в поисках дворецкого.              Слышатся неспешные шаркающие шаги. Винсент вовсе не был разваливающимся стариком и имел возможность идти не так тяжело и медленно, но ему, вероятно, это доставляло особое удовольствие – выводить Чонина из себя окончательно. Он ведь лишь по голосу наверняка сейчас определил настроение молодого человека.              — Что такое, душенька? — из-за стеллажей выглядывает доброе лицо старика с книгой и подсвечником в руке.              — Где он? — сдержанно выдыхает юноша, сжимая тонкие пальцы в кулаки.              Старик криво улыбается и неспешно идёт ближе.              — Вы ведь знаете господина, — лениво отвечает Винсент, пожимая плечами. — Родственники могли задержать его. А может, остановился у оборотней на обратном пути. А те… — нараспев протянул он, качая головой, словно рассказывает сказку, — могут и на неделю его у себя в гостях запереть. Господин любит у них оставаться, вы ведь знаете, — вновь повторяет дворецкий. — Он же звал вас с собой. А вы отказались. Теперь места себе не находите.              — Мне становится холодно, — цедит Чонин, напрягая скулы. — Его нет уже вторую неделю.              — О, поверьте, его и третью неделю может не быть, — скрипуче смеётся Винсент.              — Чем он там питаться будет, — шипит юноша под нос, отворачиваясь.              — Он взял с собой запасы, не переживайте.              — Они недолговечны и имеют свойство кончаться, — рычит Чонин, метая молнии в сторону ни в чём неповинного старика. Но тот пребывает в крайнем спокойствии, будто ничего необычного не происходит.              — Тогда найдёт себе пропитание как-нибудь уж, — туманно отвечает тот, вновь отходя в сторону стеллажей с книгами.              — Даже не смей это произносить, — плюётся ядом юноша, сотрясаясь всем телом от вновь накатившей злости.              Его слух вдруг улавливает грохот открывающихся дверей на первом этаже и ворвавшейся вьюги в дом после. Брови молодого человека складываются домиком, а тело теряет все силы. Он полными надежды глазами смотрит на обернувшегося Винсента.              — Это не господин, — предупреждает его старик, когда замечает в круглых невинных глазах, что всего пару секунд назад горели адским пламенем, искреннюю преданность.              — А кто? — хмурится юноша.              — Идите. Встретьте нашего нового гостя. А я пойду спать. Ночь темна, — всё вздыхает Винсент, скрываясь за стеллажами.              Чонин вылетает из библиотеки вихрем, слетает вниз по лестнице, перескакивает через несколько ступеней, держась пальцами за дубовые перила. Изящной тенью он летит по коридорам, бесшумно, словно не касаясь пола. В просторной прихожей горят светильники на стенах, освещая вход в дом. На пороге юноша. Чем-то даже похож на Чонина.              — Кто ты? — бросает Чонин, настороженно приподнимая подбородок и щурясь.              У него такие же блондинистые волосы, только значительно длиннее, на лице россыпь веснушек. Паренёк невысокого роста, со столь же щуплым телосложением — это даже через плотную одежду несложно понять.              — Меня зовут Феликс, — так же настороженно отвечает гость, однако в голосе его нет вражды. Чего не сказать о Чонине.              — Мне плевать, как тебя зовут, — вздёргивает бровь тот. — Зачем ты пришёл?              — Я новый фамильяр.              Чонин несколько секунд хмурится, пытаясь определить, не ослышался ли он. Но незнакомец ставит свою объёмную сумку на пол и расстёгивает куртку, вероятно, собираясь пройти дальше в дом. И остаться здесь.              Чонина начинает трясти от ненависти, горячая кровь приливает в голову. Он так и стоит на месте, сгущая вокруг себя всю тёмную энергию в этом доме, коей было немного, и вся она, в целом, принадлежала именно ему. Юноша боится двинуться с места, будто потолок обрушится прямо на них, если он сейчас хотя бы вздохнёт. Он в такой ярости, что Феликс подозрительно хмурится, заметив плещущийся жидкий огонь в узких глазах напротив.              — Тебе лучше уйти, Феликс, — подобно змее шипит Чонин. — Если не хочешь быть сожжённым заживо в одном из каминов в моём доме.              — Это не твой дом, это дом господина, — огрызается Феликс, подходя ближе. — И он сам позвал меня сюда. Он выбрал меня.              Глаза Чонина расширяются так, словно он только что услышал такую чушь, какую даже вообразить трудно.              — Не зли меня, ласточка. Бери свою сумочку и уноси ноги, иначе ты не дождёшься этого рассвета.              — Надеюсь, господин выделил для меня спальню поближе, — игнорируя угрозы, произносит Феликс и идёт к лестнице.              Чонин медленно моргает, окончательно забываясь в своей злости.       

***

             Он не знает, как так вышло. Он был голоден и почему-то решил ничего не есть. Ему холодно уже несколько дней, хотя камины горят не переставая. Господина нет вторую неделю, постель зябкая, метель за окном жестокая. Феликсу не стоило приходить. И не стоило оставаться. Угрозы Чонина были не беспочвенны. Ведь он уже убивал. Не фамильяров, но других людей. Чонин не любил это. Но в этот раз…              — Да кем ты себя возомнил?! Ты всего лишь такой же фамильяр! Господин сам позвал меня, он купил меня, чтобы я был его! — кричал Феликс. Это было за десять минут до его смерти. – Он сказал, что позаботится обо мне! Я ждал, я мечтал о таком господине, как он, и ты не смеешь перечить ему!              Маленькое тело трепыхалось в венозных руках Чонина, пока тот крепко прижимал его к стене, держа за шею и сжав одной ладонью запястья за спиной.              — Я сожгу твои волосы. Я выколю тебе глаза нашим столовым серебром. Ты будешь плакать и верещать, когда я буду снимать с тебя кожу, — истошно шептал ему на ухо Чонин, прижавшись губами. — И ты глубоко ошибаешься, если думаешь, — Чонин перехватил одну ладонь паренька покрепче, сжал сильнее. В одно движение он вывернул его, и послышался хруст тонких косточек — таких же, как у него самого. А следом истошный крик. — Что я простой фамильяр.              Глаза Феликса вспыхнули осознанием, что все угрозы имеют вес, и он затрясся от страха, позабыв о сломанном запястье. Перед ним, наверное, стоял сам дьявол.              — Ты не посмеешь, — смаргивая слёзы, выдавил Феликс.              — О, ещё как посмею, — ласково улыбнулся Чонин и, схватившись за тонкую шею юноши, с размаху размазал его затылок по мраморной стене.       

***

             Он всё ещё был в ярости. Избавление от нежелательного гостя не принесло ему должного облегчения. Винсент, узнав о смерти паренька и увидев с утра Чонина, ползающего по гостиной с ведром и тряпкой и отмывающего кровь, лишь вздохнул и покачал головой. Его мало, чем можно было удивить. Тем более выходками Чонина. И как только господин отыскал такую бестию…              В данный момент Чонин со всей злостью варил малиновое варенье. Осторожно мешал в кастрюле кипящие ягоды и поглядывал на уже несколько готовых литровых банок на столе. Господин ненавидел малиновое варенье.              — Будет весь следующий век у меня этим вареньем давиться, — бурчит Чонин.              Он, кажется, собирался сварить столько варенья, чтобы можно было накормить им весь их город. К вечеру Винсент заглянул на кухню, чтобы проверить юношу, но тот всё ещё стоял у плиты в том же положении, что и с утра. На столе было втрое больше банок.              — Душенька, поешьте хоть что-нибудь, — ласково зовёт дворецкий, подходя ближе к пареньку со спины. Сухая тёплая ладонь ложится на напряжённые острые лопатки Чонина, и тот розовеет щеками. Не то от заботы, не то от нескончаемой злости. Или всего вперемешку.              — Не хочу, — буркает тот.              — Господин вернётся голодным. Поешьте, я вас умоляю, — старик поглаживает спину юноши, рассматривая острый профиль перед собой.              Глаза Чонина, прожигающие кастрюлю с вареньем перед собой, были тонкими и дрожащими. Он злился, да, но, в основном, он сдерживал слёзы от тоски.              — А что у нас сегодня? — всё-таки сдаётся Чонин, ведя плечом.              Лицо Винсента светлеет.              — Всё, что пожелаете. Можем запечь кролика. Можем испечь тыквенный пирог, — нежно приговаривает дворецкий, замечая зарождающийся интерес в глазах паренька.              — Хочу всё вместе, — тихо говорит Чонин, алея щеками и ушами, и искоса глядит на старика.              — Всё, что пожелаете.       

***

             Зайдя в дом, Кристофер ожидает чего угодно, но не запаха малинового варенья, что пропитывает каждый угол. Его аж передёргивает от насыщенности аромата, что ударяет по его чуткому обонянию, и мужчина морщится. Каблуки оксфордов стучат по итальянскому серпентиниту, и этот звук отскакивает от стен. Кожаный плащ треплется от скорости его ходьбы, когда он в один миг преодолевает гостиную, подключая способности своего тела. Бордовые бархатные шторы и чернота серпентинита успокаивают. В темноте или полутьме ему было комфортнее. Это не значит, что он плохо видит при дневном свете — просто ночью он видит ещё лучше, чем уже. К тому же из-за второго глаза, что вовсе не переносил дневной свет и краснел от раздражающих солнечных лучей, было сложнее. Поэтому изнутри дом казался слегка мрачноватым, хоть Кристофер и старался привнести в него максимум уюта. Одним из элементов был его фамильяр. Который сейчас по звукам едва касающихся пола носочков нагих ступ нёсся через весь второй этаж ему навстречу.              Даже Кристофер не обладает такой скоростью. Он теряется всего на мгновение, когда на него бросаются между двумя пролётами лестницы. Руки-веточки обвивают его шею, а холодный нос жмётся к коже. Чонин осторожно приглаживает чужие смольные волосы, в который раз поражаясь, как можно зайти в дом с улицы, где метёт вьюга, и всё ещё иметь идеальную укладку, выглаженный воротник рубашки и ровно свисающий галстук. Кожа Кристофера холодная сама по себе, но из-за метели она сейчас ещё холоднее. Хотя, конечно, тот не чувствует холода и может ходить по улице, в чём ему вздумается, но Чонин всё равно инстинктивно хочет его согреть собой. Ведь в нём кипит жаркая молодая кровь, что так любима господином.              Бан отодвигает от себя юношу и подозрительно щурится, пока у того едва ли не слёзы наворачиваются от обиды, что его даже не обняли в ответ. Он тут места себе не находил!              — Почему пахнет кровью? — тихо спрашивает Кристофер.              — Как ты мог привести кого-то? — выдыхает в ответ Чонин.              Бан острым взглядом сканирует юношу и всё, что вокруг них. Он наклоняет голову чуть набок и вздёргивает брови.              — Где Феликс?              — Даже не смей произносить его имя, — шипит Чонин, качая головой, ощутив прилив злости лишь от одного упоминания соперника.              Глаза господина расширяются и наливаются багрянцем от осознания. Он шумно вздыхает, выпрямляясь, и сжимает кулаки в чёрных тонких перчатках. Услышав скрип и треск их кожи, он раздражённо сдёргивает элемент одежды с рук, зажимая в одной ладони.              — Ты убил его, — сдержанно цедит Кристофер.              — А мне надо было налить ему чаю с печеньем? Пригласить к себе в комнату плести косички, красить ногти и сплетничать о нашем повелителе?! — повышает голос Чонин, не ощущая и толики страха от вида приходящего в ярость вампира перед собой. Самого могущественного существа на земле. Это могущественное существо зависит от него, и Чонин это прекрасно осознаёт.              — Я никого не убиваю. Я. Уже несколько веков. А ты просто взял и убил его, будто это ничего не значит! — едва слышно произносит Бан, качая головой. — Он ведь такой же фамильяр, Чонин.              — Не такой же! — кричит Чонин в ответ. — Не смей говорить, что я один из них! — полыхает юноша, толкая ладонями мужчину в грудь что есть силы, но тот не сдвигается ни на миллиметр. — По-твоему, я должен ходить на их сраные собрания и делиться опытом?! Рассказывать о том, как правильно быть фамильяром и жить как можно дольше?! По-твоему, я могу быть такой же собственностью, как и он?!              — Я никогда не давал тебе причин так думать. Никогда не давал тебе почву усомниться в твоей исключительности, — ровно проговаривает господин, пока Чонин перед ним тяжело и часто дышит, гоняя кипящую кровь по своим венам и тем самым раздражая чужие рецепторы.              — Я единственный. Я не дам кому-то другому коснуться твоих зубов, — яростно шепчет юноша, приблизившись к лицу вампира.              — Я купил его, потому что ты наконец захотел обратиться, Чонин, — говорит Кристофер, поджимая губы. Плечи Чонина опускаются, и его накрывает чувством вины. — Чтобы он стал нашим фамильяром, и тебе было легче после обращения.              — Но ты мог посоветоваться со мной! — отчаянно вскрикивает юноша.              — Тогда бы ты не убил его? — приподнимает бровь господин.              Чонин молчит и в конце концов отворачивает голову, ощутив набравшиеся на ресницах слёзы.              — Иди к себе в спальню. Я не хочу тебя видеть после подобного, — холодным тоном бросает Кристофер, обходя юношу, и направляется дальше вверх по лестнице.              — Но ты голоден, — уже менее уверенно прилетает в спину.              — Да, но я не желаю травиться ядом, что плещется сейчас в тебе.       

***

             Ночь темна. А Чонину всё холоднее. Он прижимает к груди коленки, накрываясь тяжёлым одеялом и бросая злые взгляды в сторону камина, будто тот может понять его настроение и гореть теплее. Чонин плачет уже который день, хвостиком бегая за господином. То на пороге кухни встанет и поглядывает издалека, пока тот угрюмо пьёт чёрный кофе, то спрячется за стеллажом в библиотеке и наблюдает за мужчиной в просветах между книгами. Его, конечно, слышно по запаху, но Чонин и не особо пытается скрываться. Просто ждёт, когда получит прощение. Он, может, и раскаивается, но вчера вот, например, чтобы привлечь внимание, прибегнул к крайне подлому способу — порезал палец во время обеда и размазал кровь по столешнице. Не сработало.              Даже Винсент никак не может успокоить свою душеньку, наведываясь к нему каждый вечер в спальню и читая какие-то совсем уж нереалистично добрые сказки, не спрашивая о желании их слушать. Чонин не особо хочет, но ему это нужно, поэтому он послушно внимает чужому голосу, в попытке успокоиться, пока старик гладит его по содрогающейся спине.              Ну зачем его так мучить? Чонин уже на стенку готов карабкаться. Кусок в горло не лезет, но он всё равно упорно ест каждый день положенное количество еды, чтобы всегда быть готовым. Даже щёки порозовели наконец.              Ночь темна. Юноша вздыхает, утирая очередную слезинку, и поднимает глаза к резному окну. Лунный свет льётся в их дом, отражается от снежинок и озаряет спальню. Оборотни сегодня наверняка будут выть как умалишённые. Если ещё где-нибудь у них рядом с территорией и всем сборищем, то Чонин уж точно не уснёт.              Однако дверь в спальню открывается, и в проём льётся оранжевый свет светильников на стене коридора. Юноша приподнимается на кровати, ощущая сползающее с плеч одеяло, и вглядывается в чёрный силуэт, опирающийся на косяк двери. Господин в неизменно белой рубашке с жилеткой и галстуком и прямых чёрных брюках. Кажется, только вернулся с улицы.              — Больше никогда так не делай, — низко хрипит Кристофер. Он пытается сделать свой голос менее тяжёлым, но от голода и сухости в горле выходит скверно.              Чонин часто-часто кивает, подползая к краю кровати, в сторону двери. Преданно смотрит, чувствует, как опять слёзы горячие выступают. К нему ведь прикоснутся сегодня?              — Скажи, что ты не сделаешь подобного больше. Никогда.              — Обещаю, — тихо выговаривает юноша сломанным голосом.              Господин тяжело вздыхает, складывая руки в карманах брюк. Он оглядывает комнату, позволяя заметить свой сверкнувший белизной глаз, когда останавливает взор на камине. Чонин шуршит постелью, когда делает ещё одно короткое движение вперёд по своей большой кровати. Его преданный взгляд неотрывно следит за силуэтом, сердечко в груди отчаянно бьётся. Так и норовит вырваться из тела. Юноша бы с радостью достал его, но не может. А Кристофер — да. Он ведь однажды так и сделал, когда Чонин в порыве ярости вновь посчитал, что его могут кем-то заменить. Мёртвое сердце вампира лежало в ладонях Чонина уже через пару минут, пока тот ошарашенно глядел на разорванную грудную клетку. И правда, как он может усомниться в такой любви?              — Господин, — одними губами прошелестел юноша, зная, что его услышат, — вы голодны?              Кристофер реагирует моментально, дёргаясь на месте. Он делает пару шагов вперёд, жадно оглядывая полуобнажённое тело перед собой.              — Как и всегда.              Чонин кивает, услышав желанный ответ. Он протягивает руки вперёд, ладонями вверх, и брови Кристофера ломаются от интимности жеста. Фамильяры так не предлагают свою кровь. Чонин и не был фамильяром.              За один взмах острых ресниц вампир уже оказывается перед чужой постелью и аккуратно берёт в руки тонкие запястья, прижимаясь к ним носом.              — Я буду аккуратен, — шепчет мужчина в тонкую кожу.              — Как и всегда.              Чонин поднимается на колени, чтобы оказаться на одном уровне с лицом господина. Он бережно обхватывает ладонями челюсть Кристофера, пока тот инстинктивно ведёт носом за чужими запястьями. Глаза его словно налиты жидким накаленным металлом. Он так голоден, что Чонин ощущает эту пытку тоже, перенимая страдания на себя. Холодная кожа немного согревается под его нежными тёплыми ладонями. Кристофер следит за движением кадыка на тонкой шее юноши, за вздымающейся грудной клеткой, где спрятано сердце, что качает для него кровь; за дрожащими ресницами. Он облизывается, когда видит, что Чонин приоткрывает губы. Юноша преданно заглядывает в растерянные от голода глаза и целует самое могущественное существо на земле с такой любовью, что сердечко в его груди с болью бьётся о стенки, норовя оставить ему там гематому. Тело господина теряет всю силу, и он вкладывает свою нежность и верность в чувственный поцелуй, опускаясь кулаками на кровать и напирая вперёд, заставляя фамильяра усесться обратно.              Чонин приглаживает шёлковые волосы мужчины, прижимает его голову к собственной шее и успокаивающе гладит, когда тот морщится от зудящей боли в клыках. Он словно держит в своих руках голову огромного дракона, опасного и смертоносного, но такого бессильного в его власти. Кристофер едва-едва касается губами бешено бьющейся венки на шее. В ней стучит жизнь. Никому не понять то, что ощущаешь, когда в собственных руках держишь чью-то жизнь, что подарена одному тебе. Чонин коротко скулит от маленького прикосновения, но не смеет противиться тому, как вампир тянет. Он знает, что Бану нужно настроиться, чтобы сделать это действительно аккуратно.              Господин шумно втягивает носом дурманящий аромат сладкой кожи и целует шею. Он перехватывает талию Чонина и упирается коленом в кровать, пока тельце в его руке загнанно трепещет и жмётся ближе. Клыки царапают кожу и находят вену, после чего Кристофер прикрывает глаза, замерев, и медленно прокусывает, глубоко вгоняя зубы. Чонин громко вскрикивает от боли и тяжело выдыхает несколько раз, чтобы голова не закружилась раньше времени. Это всегда болезненно в первые мгновения, но он делает это не потому, что должен. Это меньшее, что он может сделать для своей любви.              Юноша свешивает руки вдоль тела и ощущает, как оно приподнимается над кроватью, словно ничего не весит, когда Кристофер обхватывает его крепко руками и ползёт к центру кровати. Он так же плавно укладывает безвольное тельце на спину, на ходу сбрасывая со своих ног туфли на пол, ни на секунду не отрываясь от шеи, чтобы не делать лишние укусы. Бан с силой вжимает Чонина в постель, жадно глотая кровь и закатывая глаза. «О, да, он очень голоден», — думает Чонин.              Силы медленно покидают юношу, сознание мутится всё сильнее, пока веки в конце концов уже не получается открыть от неестественной усталости.              — Любимый, — едва слышно сипит Чонин.              Кристофер так же медленно отрывается, зализывает укус, целует шею, каждый её сантиметр. Он бережно снимает с залюбленного им тела одежду, пока фамильяр приходит в себя. Ни одна капля крови не падает на чистую постель, не пачкает белоснежную рубашку господина. Он аккуратен, как и всегда.              Чонин в полубреду, не то стонет, не то просто тяжело дышит, пока его тело ласкают, параллельно высасывая из запястья кровь. Он подставляется, гнётся так, как нужно. Выворачивается едва ли не наизнанку.              — Я сцежу столько крови, чтобы после моего обращения у тебя не было возможности пить чью-то чужую все последующие века, — заполошно шепчет он, когда Кристофер впивается в его загривок, наваливаясь сзади.              Чонин плачет от боли, но и от долгожданного момента тоже. Холодные ладони ощущаются горячим металлом на коже, они ублажают его тело, оглаживают все чувствительные места. Чонин бьётся в первом оргазме, когда Кристофер вгоняет клыки в его дрожащие бёдра, обнимая их и сжимая в руках, разгоняя кровь. Он благодарно гладит господина по волосам и плечам, везде, куда может дотянуться, пока его укусы зализывают.              Когда Кристофер прокусывает его лодыжку, Чонин уже едва находится в сознании и почти не дрожит. Мужчина делает последний глоток перед тем, как фамильяр отключается с именем своего вампира на побледневших губах.              — Эта жизнь принадлежит мне, — шепчет он, скользя губами по изгибу позвоночника Чонина. — Но это сердце твоё, — Кристофер прикладывает ладонь к собственной груди, прижимаясь лбом к нежной коже между лопаток. — И я достану его для тебя ещё раз, если ты попросишь.