Шестнадцать дней

Смочив кончик грифеля в карандаше прикосновением языка, Игорь быстро облизнул губы, задумываясь и вспоминая хотя бы примерно возможный адрес друга. За окном гудел вечерний Берлин. После взятия немецкой столицы советскими войсками прошло две недели. В городе ещё тушили пожары, боролись с диверсантами - озлобленными фанатиками Рейха, - местные гражданские были замкнуты: одни сторонились военных, скорее боясь, иные же не скрывали своей неприязни, но не решались напрямую вступать в конфронтацию, на окраинных улицах города ещё лежали трупы, работники недавно вновь открывшихся медучреждений боролись не только за жизни раненых, но и за ликвидацию разгоревшейся в городе эпидемии. Но жизнь советских солдат стала значительно легче от этой только мысли о недавней победе. Обстановка в городе, мягко говоря, тяготила, но военное время постепенно сходило на нет, уступая гражданской суете. Игорь не мог не признать, что делить с двумя боевыми товарищами комнату на втором этаже уцелевшего во время бомбежек дома, ныне занятого советской армией, приятнее, чем просыпаться в палатке, окопе или под крылом своего самолёта от визга вражеских ракет. Капитан Александров так и не дослужился до высших званий, несмотря на то, что прошёл войну от начала до конца и служил, вообще-то, ещё до её начала. В конце тридцать шестого года младший сержант Александров в составе группы военных специалистов был отправлен сначала в Испанию, где разгоралась гражданская война, а после уже сержантом переброшен во Францию. Советская красная армия оказывала помощь французам по вопросам военного сообщения и парашютной подготовки. Игорь, будучи летчиком, помогал именно в последнем. Несколько месяцев вдали от родины подарили Александрову не столько профессионального опыта, сколько общественных навыков. Резкий и жестковатый до этого парень постепенно стал более тактичным, не отвечал грубостью и недоверием, а после вовсе стал легко находить общий язык даже с теми, чьего языка не знал, и его почти можно было назвать душой компании. Игорь и сам добрее как-то стал, и жизнь полюбил больше. Это помогло ему, когда началась война, когда родные границы пересекли вражеские танки, когда все силы советской авиации были брошены на оборону Москвы, когда он подбадривал своих ребят перед следующим боем, когда оплакивали не вернувшихся товарищей, когда во время первых бросков к прорыву блокады Ленинграда самолёт Игоря был сбит. Миг-1 ушел в сваливание после попадания в хвост, потерял баланс и пошел штопором по спирали. Каждый из дивизии Игоря называл чудом то, что парень отделался контузией и переломами ног, а не переломил позвоночник или сгорел заживо. Но Александров, лишившись почти на год возможности летать, казалось, потерял себя. Когда он пребывал в госпитале, от подруги матери пришло из Ленинграда письмо о её смерти. Отца Игорь потерял ещё в начале блокады, а своей семьёй обзавестись не успел. Война медленно, будто по-садистски издеваясь, забирала у Александрова всё, что только можно было вытянуть из его жизни. Родителей, родной город, друзей, дело, которым он жил и до войны. Впрочем, как и у всех. Однако, где-то далеко, на краю континента, у него все-таки кто-то был. Парижская эпоха для Игоря была недолгой. Первые стычки на Востоке, нападение союзной для Германии Японии на Китай, усложнившиеся отношения со странами западной Европы, в частности с Францией и Великобританией - всё это послужило поводом для быстрого возвращения подразделения, в котором служил Александров, на родину. Игорь провел во Франции всего месяц с лишним, но этот месяц подарил ему, пожалуй, теперь уже единственного близкого человека. Вновь увлажнив засохший кончик карандаша, о котором он благополучно забыл в раздумьях, Александров тихо вздохнул, откинувшись на стуле. А является ли для него Игорь хотя бы близким? Ну, конечно, Тони об этом писал. Редко, с перерывами в год, а то и более мужчина наконец-то получал заветные письма от далекого друга, но самого Тони он не видел уже почти восемь лет. Он знал только, что тот всё ещё в Париже, он пережил там и оккупацию, и участвовал в сопротивлении, и помогал в восстановлении города, тянущемся с осени сорок четвертого. В письмах никто из них не писал о личном. Да и ведь это не было главным. Главным - по-крайней мере, по мнению Игоря, - было, что друг ещё жив, что победа близится, а остальное - по остаточному принципу. По законам военного времени. "Здравствуй, Тони" - аккуратными буквами начал выводить Александров, проговорив это себе под нос и едва улыбнувшись с того, как по-родному ложится на язык его имя. Игорь долго и долго писал, вспоминая весь ужас, пережитый за последние полгода, но уже кажущийся солдату обыденным. После каждой мысли он раз за разом добавлял какие-то вопросы для самого Тони. Ему казалось, что вот сейчас, несмотря на всё ещё огромное количество работы, наконец-то можно свободно поговорить обо всем, о чем болело сердце, из-за чего контуженная голова не давала и так беспокойными ночами урвать хотя бы час сна, от чего на глазах невольно выступят слезы, когда он ступит на развалины родного двора; казалось, что сейчас наконец-то можно спокойно сесть, написать длинное письмо другу и с замиранием сердца от одной только мысли ждать от него ответ. С Тони Игорь когда-то совершенно случайно встретился в штабе командования советских военспецов в Париже. Получивший на выходные вольную молодой летчик весело спускался по главной лестнице, вдруг заметив на входе юношу, взгляд голубых глаз которого делал его похожим на потерянного котенка. "Странное сравнение", - весело хмыкнул тогда себе Игорь, - "Учитывая, что он даже выше и шире тебя в плечах". Парень искал какого-то там военного советника из своих. В его руке был тубус, предназначенный, скорее всего, для бумаг или чертежей, одет он был неброско, даже скромно, и вовсе не по-солдатски. "И чего он тут забыл, гражданский?" - подумалось Александрову, когда он проходил мимо парня и с трудом подавил своё любопытство, нарвавшись на его же холодный взор. "Не дружелюбные эти лягушатники". В тот же день они разговорились на лавочке в сквере напротив штаба. Антон оказался лягушатником лишь наполовину и замечательно говорил по-русски. Его мама была в рядах российских эмигрантов, но уехала ещё до революции, с отцом она познакомилась уже здесь, однако тот сбежал незадолго до первого дня рождения Тони, оставив жену с двумя маленькими сыновьями. Однако женщина решила оставить детям фамилию отца, явно не французскую из-за наличия буквы "Р" не только в написании, но и в произношении, причем в самом начале слова. Состояния бывшей российской аристократки хватило, чтобы открыть небольшое ателье, дать сыновьям образование и, не особо бедствуя, прожить свою жизнь. Антон получил неплохое образование, после чего ему удалось устроиться помощником военного инженера. Способности парня оказались отмечены на службе, и в скором времени Раута помощником допустили к ученым и инженерам, занимающимся разработками настоящей военной техники. -Надеюсь, не собьют меня твои ракеты, - шутил Игорь, когда они прогуливались по набережной Сены в один из тех девяти дней, когда он видел Тони лично. -Ничего, до земли допорхаешь, - хмыкал Раут, прикуривая от сигареты Игоря и напоминая, что ракетами он, вообще-то, не занимается. Конечно, Александров понимал, что общаться с сыном сбежавшей интеллигентки ему, солдату Российской крестьянской красной армии, не следует, но ни с кем из бывших одноклассников, из друзей со двора, из сослуживцев ему не было так интересно, как с Антоном. Тони вообще был весь какой-то интересный. Поддерживал любой диалог, немного грубо шутил, смешно вскидывал брови, пытался оттереть вечно серые после работы за чертежами подушечки пальцев о серое потертое пальто, курил и не со зла материл Игоря на французском. Игорь же теперь искал взглядом бритый затылок этого двухметрового амбала каждый раз, когда отказывался рядом со штабом. На удивление, после отъезда Александрова из Франции общаться они продолжили в письмах, хоть из-за расстояния и натянутых отношений между их странами это было проблематично. Теперь, пусть и всего двум людям, Игорь мог признаться, что считает Тони своим другом. Запечатывая письмо в конверт, на котором уже вывел имя друга и адрес, который был отмечен в последнем письме от Тони, Игорь поднялся, направившись к выходу. Мужчина немного прихрамывал, но давно к этому привык, понимая, что раз последствия переломов с ним теперь навсегда, то ничего, кроме смирения, ему не остаётся. Игорь пока не знает, что недалеко от площади Республики по пыльной улице идёт инженер в потертом сером пальто, узнавший благодаря начальству от французских военных, что советский солдат Александров жив и сейчас в Берлине. Игорь не знает, что через неделю они с Антоном будут сидеть в парке на Шпрее и это будет шестнадцатый день, когда он лично видел Тони Раута. Они будут прижиматься друг к другу плечами, говорить о каких-то мелочах, до которых не было дела во время войны, Антон будет смешно вскидывать брови, курить, нежно материть Игоря на французском и поправлять отросшие кудрявые волосы, а у Александрова будет сжиматься сердце. Игорь ещё не думает о том, что ему нужно будет возвращаться в СССР, а Тони туда добровольно никогда не поедет. Игорь не знает о том, что начнётся Холодная война и их страны вново окажутся по разные стороны. Игорь не знает, что через шестнадцать лет напротив места, где они сидят, возведут Берлинскую стену. Но Игорь знает, что теперь он хочет видеть Тони почаще, чем по шестнадцать дней раз в восемь лет. И почему-то верит, что "быть рядом" звучит как задача, с которой они справятся.