Левая щека

Бывает, даже люди которые тебе приятны, невыносимо раздражают. Особенно, когда голова болит от усталости, словно в висок крохотным молоточком вбивают крохотный гвоздик - мелочь, казалось бы, но в голове ритмично: "тук-тук, тук-тук". Виктор старался быть мил со всеми, с кем считал нужным: с молодой, но удивительно не глупой ассистенткой, с профессорами, с советниками и советницами. Даже если они раздражали. С Джейсом не старался - удивительным образом это выходило само по себе. Через несколько часов здесь прогремит взрыв, но Виктор об этом и понятия не имеет. Понятия не имеет, но иногда лелеет блаженную мысль - наверное, от взрыва можно умереть быстро. Твое тело будут соскребать с пола и стен по кускам, но тебе будет всё равно. Мелькающие мысли об опасности смерти вызывали у него почти нежную улыбку. Он верил в то, что после смерти не будет ничего, блаженная пустота, не будет сознания как такового. Такой уклад перестал пугать его, стоило ему стать немного старше, чем подросток. Постоянная усталость, болезнь, нога... С этим можно жить, но нельзя вылечить. Виктор верил, что нельзя вылечить и голову - сколько бы с тобой не бились обходительные мозгоправы, внутри всегда будет сидеть этот червь, глаголящий набатом: "кто взглянет на калеку, как на человека?" В этом он отчаянно убедился, когда на него так действительно взглянули. Джейс не был просто обходительным: он был весёлым, искренним, глаза не переставали гореть идеалистической идеей почти никогда. И Джейс смотрел на Виктора, как на человека. Как на плоть и кровь, как на улыбающиеся от глупой шутки глаза, как на изломанную улыбку. Другие смотрели как на "гениальный ум" под слоем пыли из болезней и немощи. Иногда за это хотелось звонко хлопнуть его ладонью по щеке, дать такую пощечину, чтобы тот наконец объяснил: "Чего ты меня, прокажённого, жалеешь!?" Джейс действительно часто его жалел. По крайней мере, Виктору так упорно казалось: взять под локоть, провести по лестнице, укрыть худые, покосившиеся от сутулости плечи теплым пледом, принести ещё одну кружку кофе. Виктор часто воспринимал всё в штыки, и ещё чаще корил себя за это. Гордость - распространенный человеческий порок, и именно из за неё он чувствует невообразимый стыд в ответ на любую нежность. Он был с ним мил, сам этого не контролируя, и за это грыз себя изнутри. "Червь" извивался, словно уж на раскаленной сковороде, не давая покоя. Стыд, срам, позор! И лёгкие улыбки, и невозможность заставить себя отвести взгляд вовремя, и злополучное, громкое и частое "тук-тук, тук-тук", но уже не в голове, а в груди - всё стыд и позор. Он никогда не знал нежных рук, нецелованный, нелюбимый, а здесь волна, которая захлёстывает и утягивает дальше, когда пытаешься из под нее выплыть. Отбойное течение. Виктор успокаивал себя мыслью о том, что Джейс такой со всеми - весёлый, искренний, глаза горят. А Джейс никогда не пытался в этом его переубедить - ошибочно думал, что Виктор и так всё понимает без слов. *** — Ты скоро к этому стулу прирастешь, - Голос Джейса внезапно гремит среди тишины большого зала лаборатории, отражаясь от высоких потолков и стен. Виктор вздрагивает, даже не услышав, как тот вошёл, за гулом своих мыслей. — Ничего, я-.. - Договорить ему не дают, ласково хлопая по плечу. — Ты вообще уходил отсюда? Я не видел чтобы.. - Джейс прерывается, смотря на несколько грязных кружек из под кофе на столе и скомканный плед на его краю. — Понятно. И снова эта мягкая, жалеющая улыбка. Невыносимо. Этот вечер становится одним из немногих, когда Виктор не стал стоять на своем до конца - тело отчаянно требовало свежего воздуха и хоть какой-то разминки после почти двух суток статичного положения. Джейс снова подхватывает его под локоть, когда они выходят. Виктор опирается на свою трость, здороваясь со Скай, с которой они столкнулись в дверях. *** На улице уже ночь, не холодно, но свежо. Прохлада, которая не усугубляет головную боль. Виктор не хотел признаваться себе, что легче сделала не эта самая прохлада, а присутствие Джейса рядом. Если действительно хорошо присмотреться, можно заметить, что Джейс научился быть ненавязчивым, когда Виктору это действительно нужно. Он наконец не цепляется за его локоть, не трогает руками плечи, держится близко, но не трётся рукой, обтянутой тканью пиджака, о его плечо. В такие моменты Виктор действительно начинает чувствовать себя лучше, увереннее, без всякого стеснения выстукивая по мощеному плиткой тротуару тростью. Они не отходили от академии далеко, Виктор, после этой прогулки, изъявил желание продолжить работу, на что Джейс только вздохнул, зная, что проще укусить себя за локоть, чем отговорить напарника. В такие моменты Виктор переставал думать о смерти. Их непринуждённую болтовню прерывает жуткий, абсолютно инородный звук. Грохот, лязг, треск. Взрыв. Мощеный тротуар под ногами дрожит. Они оба синхронно задирают головы вверх, в сторону источника звука. Джейс, прежде чем отшатнуться назад самому, хватает Виктора за плечо, оттаскивая назад. Абсолютно инстинктивно, быстрее чем успевает подумать. Лаборатория. *** Виктор чувствует невыносимое отвращение вместо логичного, животного страха. Кто виноват? Он не хочет, чтобы виноватым сделали его, а тем более Джейса - Джейс смотрит наверх стеклянными глазами, его губы сжались в тонкую нить, его лицо побледнело. Это происходит второй раз. Он не хочет быть виноватым. Виктора словно обухом по голове ударили. Скай. Господи, боже мой… По мощеному тротуару лязгают каблуки сапогов миротворцев. Тело не выносят ни через час, ни через полтора. Неужели, даже выносить нечего? Неужели… такая очаровательная, светлый ум, лицом похожая на восторженного ребенка. Неужели он виноват? Хочется сбежать от разбирательств, вцепиться в волосы руками и удариться с размаху о стену головой. Нельзя. Паника, круглые как медные монеты глаза вокруг, распахнутые в гневе и страхе рты. Далеко от своего детища не убежишь, особенно с такой ногой. — Нельзя было давать вам этот шанс! Мы ведь все знаем, к чему привели незаконные эксперименты Талиса, мы потакали вот этому?! Такой прогресс нам нужен?! - Одни советники на повышенных тонах, в ярости, другие всплескивают руками. Бедная девочка… Хотелось закурить. Кричат, про то, насколько опасен хекстек, Джейс громогласным голосом спорит, доказывает, что технология в умелых руках полностью контролируема, снова вспоминают несчастную Скай. Их мучают уже второй час, и Виктор не хочет быть виноватым, но согласен на казнь. Почти жаждет этого. Конечно, они ведь гуманное государство, какая казнь? Виктор надеется на отсечение головы, глубоко вздыхая. Почему его, прокажённого, жалеют? Разбирательства, беготня, лязг каблуков, натянутые нервы. Если бы нервы могли порваться, они бы лопнули с треском дюжины басовых медных струн. *** — Лучше бы я остался там, а не она. - Виктор бормочет, устало перебирая пальцами по трости. Он выглядит ещё более больным и сутулым чем обычно, словно один неверный вздох, и он развалится на куски. Теперь Джейс испытывает невероятное истеричное желание дать тому звонкую пощечину. Они сидят где-то на темной улице, там, где один блёклый фонарь приходится на пару десятков квадратных метров. Пилтовер хорошо обустроен, всё для людей, но Виктор знал места, где можно сжаться комком на холодной скамейке, схватившись за голову, и не быть так скоро найденным. — Может, она хотела жить. - Виктор продолжает, цедя слова сквозь сжатые зубы. Если трость не была бы железной, она бы захрустела под его пальцами. Их отпустили. Каким-то неведомым образом сошлись на том, что Скай спровоцировала взрыв. Кто прав, кто виноват ещё предстояло мучительно и долго выяснять, ясно было одно: — И всё полетело к чертям. Даже если уцелели чертежи, какой с этого толк? Нас ни в жизни больше не подпустят работать с этой.. дрянью. - Бледный, с черными мешками под глазами Виктор не смотрел ни на Джейса, ни на фонарь, ни себе под ноги. Его глаза были такими же стеклянными, как у Джейса, когда тот поднял голову вверх на том мощеном тротуаре. — Думаешь, они наконец уничтожат всё, над чем мы работали, как и обещали? - Джейс сидит на скамейке рядом с ним, смотря неотрывно на его лицо. От этого взгляда хотелось закричать и провалится куда-нибудь поглубже, да так, чтобы не осталось ни единой целой кости. Джейс осторожно тянется к его плечу, Виктор чувствует его широкую ладонь. Тут же скидывает ее с себя резким движением. Тишина. — А ты, что, разве не хочешь жить? - Снова подает голос Талис. — Не будет жаль если меня не станет, я уже сделал достаточно. Джейс внутри вскипает как свистящий чайник на плите. Не жаль? Не жаль? — Тебе не жаль, Виктор. Он наконец поднимает глаза на Джейса. Под жёлтым светом фонаря он выглядит даже не то что бы мертвым - совсем не человеком. Духом, сущностью, призраком. Сейчас холод на улице именно тот, который усугубляет головную боль. “Тук-тук, тук-тук, тук-тук”... На этот раз и в висках, и в груди, и словно во всем теле. — Лучше бы я умер от того, что мы с тобой создали, быстро и… Лучше бы так, чем завяну как гнилой лист. - Он заканчивает предложение на сжатом в глотке выдохе. В глазах Джейса жалость. Виктору кажется, что это ноющая, унизительная жалость. Джейс снова тянет свои руки, на этот раз уже не так осторожно, хочет обнять, успокоить, но Виктору чудится жалость. Когда его прижимают к широкой груди, Виктор вырывается, вскакивает со скамейки, отчаянно опираясь о трость, и морщится от резкой боли, пронзающей его ногу от резкого движения, начинает хромать куда-то подальше. Джейс подрывается со своего места за ним, в два шага догоняя. Сейчас Виктор ненавидит всё: и жёлтый свет фонаря, и хекстек, и трость, и скамейку, но больше всего - себя. Только заставить себя ненавидеть Джейса он не может. — Виктор, я.. - Он тянет руки к его лицу. Тишину улицы нарушает звук звонкой пощёчины. Потом только шаркающие шаги и постукивание трости по земле. “Тук-тук. Тук-тук.” — Когда ты бьешь человека по лицу, он ожидает что ты объяснишь, за что! Он уже не догоняет Виктора, просто стоит с широко расставленными в стороны руками, ожидая если и не ответа, то хотя бы взгляда в свою сторону. Но снова только “тук-тук..” — Знаешь… - Джейс снова подаёт голос, на этот раз тише, без былого возмущения в своем тоне. Почти… обиженно. — Знаешь, чего я бы хотел перед смертью? Виктор вдруг останавливается и молча поворачивается к нему хмурым болезненным лицом. — Перед смертью я хотел бы тебя поцеловать. Это звучало так невыносимо просто, словно Джейс над ним издевался. Виктор делает несколько шагов в его сторону. Тук. Тук. Тук. Джейс думает, что сейчас ему прилетит вторая пощёчина. Он не сказал это из желания наконец привлечь внимание Виктора к себе, нет. Вовсе нет. Это кипело, грызло и скрежетало когтями внутри него всё то время, что он его знал. Он замечает, как поднимается ладонь Виктора. Прикрывает глаза, готовый послушно принять ещё одну заслуженную пощечину. Но на его правую щеку опускаются узкие холодные пальцы. На левую щеку опускается сухой молчаливый поцелуй.