вырвать себе бы каждое пёрышко

его набирают в конце лета с какого-то дополнительного кастинга, и саша даже будто слышал его имя, но хоть убей не вспомнит, где. в курилке однажды говорят, что он раза три пробовался, пока продюссер не рассмотрел что-то в бессмысленности его борьбы и не принял на птичьих правах хотя бы на читке посидеть. а он вцепился, уже на следующую встречу знал всё либретто чуть ли не за всех главных героев. и вдруг режиссёр что-то в нём рассмотрел тоже, сказал приходить уже на все репетиции. * он мнётся. пахнет пудрой и краской по коже, пыльные драпировки скрадывают основной свет, оставляя только лампы на косметических столиках. — а можем убрать эту сцену или переделать как-то, я не хочу спиной поворачиваться. — мы замажем, что у тебя там, это не проблема. давай-ка, краска там хорошая, ничего видно не будет. ещё до того, как она договорит, быстрый взгляд на сашу через зеркало, тут же отвернулся, смотрит на уговаривающую его девушку. предпринимает последнюю попытку, жалобный, как щенок: — я не хочу их показывать. — так идём за ширму, кроме меня никто не увидит. он сдаётся, уходит за ней. на сашу не смотрит. мелкое действие, а как поцарапало, зацепило его стеснение. саше — глубоко плевать, он проворачивается в кресле и смотрится в зеркало, пока девушка укладывает его волосы в стекающие по вискам чернила. * он ходит по грани поребрика, ещё немного и упадёт в канал. саша ловить его не собирается, прячет руки глубже в карманы, а тот будто умеет летать — расставил локти, кисти совсем ненапряжённые. саша на миг верит. — что между нами не так, саша? — он заглядывает своим металлическим-серым в глаза, пытается прочитать что-то по одной эмоции. саша, может, плохой человек, но артист прекрасный. — а что между нами? он спархивает с поребрика на горизонталь, вдруг став на полголовы ниже, как и должен, но вдруг становится некомфортно. что он смотрит, подняв подбородок, что на него смотришь, опустив взгляд. он какое-то время молчит, не глядя на сашу. не глядя на сашу, обращаясь к смазанной дали канала, говорит так, будто вскрывает чужую карту, ровно, между нами: — я уже месяц в театре, но только ты меня… избегаешь, правда? — тебе кажется, я не избегаю. он медленно поворачивает голову к саше, и собственные слова вдруг звучат как оправдание. саше глубоко плевать на то, что другие думают о его доброжелательности. ему платят за спектакль, а за обсуждение домашних животных и тараканов в голове — извольте. он внезапно улыбается уголками губ. — нет, так нет. показалось. и снова встаёт на поребрик. * шрамы просвечивают через грим. грязно-серого цвета, лежащие полуулыбкой под лопатками, симметрично позвоночнику. саша засматривается — в анатомии не силён, но даже не знал, что такие могут быть. он, чувствуя взгляд каким-то шестым чувством, к саше тут же разворачивается лицом, а на лице то ли священный ужас, то ли праведное удивление. саша чувствует себя глупо — засматриваться на спину коллеги, — но с некомфортом справляется. про шрамы хочется спросить, но становится будто неловко лезть в чужое личное, что так не хотелось открывать. а потом саша вспоминает брошенный спешно взгляд, сравнить-сопоставить, оценить ситуацию. ну конечно, он ведь от саши почему-то это и хотел скрыть. и тут уже саша — может, плохой человек, но артист хороший — рисует искренний интерес. — выглядит больно. а что за операция? он тянет носом воздух, что рёбра расходятся под кожей, толкаются наружу. играет с сашей в гляделки, наверное, ожидая, что саша извинится за нетактичность, а саша, может, плохой… он пожимает плечом. тянет руку за спину, провести по шраму — или прикрыть его. — позвоночник. не мог… ходить. — ходить? — искренне удивляется саша, потому что подняться на ноги за такие короткие сроки и тут же выйти на работу, это бы даже он не смог просто из жалости к себе. — а ты не ходил? — больно было, — из застанного врасплох он становится серьёзным. голос звучит ниже. и саша будто чувствует в этом сигнал — но помреж даёт команду, приходится бежать куда-то из гримёрной, и остальные вопросы остаются неозвученными. * это похоже на сцену из дешёвой мелодрамы, но саша курит во дворе, когда из бара вываливается он. абсолютно пьяный, потерянный в пространстве, ошарашенный. это невесело, и саша знал заранее, коллеги и его пытались набухать на первом корпоративе, но теперь не хватило альтруизма проконтролировать, не уйти из-за стола. он пытается продышаться и сашу замечает не сразу. саша усмехается: — бывшую забыть не поможет, можешь не проверять. он, собрав в себе силы, бросает, чтобы не молчать: — давно уже все забыты. на воздухе ему становится лучше. он трëт руками лицо; грузно упав плечом к стене, просит у саши затяжку. саша смотрит, как он осторожно припадает к сигарете и, подержав дым во рту, выпускает облаком в воздух. тут мëрзло и воздух не воздух, нечем дышать. саша, воспринимая как современный артхаус искры на его щеках и шум попойки за стеной, бросает «жди здесь» и возвращается в бар. саша крадёт его у всей труппы в холодную осеннюю ночь. пихает ему сорванное с вешалки пальто, тянет под руку к выходу с заднего двора, между баков с мусором и коробок с расходниками. и идёт, куда глаза глядят — по проспектам и, в какой-то из перспектив, вдоль каналов. он даже пьяный молчит, а казалось, будет наоборот болтать без умолку и вешаться на шею. казалось, он из тактильных, а теперь даже руки спрятал глубоко в карманах. хотя кто сказал, что он не был тактильным в баре, думает саша. кто сказал, что он будет тактильным со мной. — давай говорить, — просит он тихим голосом, когда совсем не ожидаешь. — о чëм? — о днях, о ночах, — он смеётся, тут же замолкает и косится на сашу. саша продолжает, щурясь, будто это настоящий диалог, а не игрушка. — или же ничего? — или же о вещах? — о вещах, не о людях, они умрут, все — я тоже умру. — нет, — он вдруг вздрагивает, заглядывает в глаза, цепляется пальцами за рукав куртки, — тебе не надо умирать. — мне первому надо, — шутит саша, но выходит несмешно. он крепче впивается в куртку, и вдруг доходит, что он пытается зацепить руку. саша его стряхивает. — брось, чепуха, умру, когда умрëтся. он останавливается посреди дороги, становится перед сашей. пара горящих фонарей, ноябрьская ночь, пустая проезжая. мир кажется тем самым фильмом джармуша. — обещаешь мне? и смотрит в глаза, лезет в болото добровольцем, точно топится в тине, искатель дна. веселье испаряется в секунды, саше хочется съязвить ему, плюнуть сарказмом, но получается только: — обещаю. это не так сложно, когда кишка тонка, пообещать себя не убить. он выдыхает, будто всё это время не дышал, и, просияв, улыбается так искренно, что у саши все мысли выбивает из головы. они скитаются оставшуюся ночь по улицам, тихо делясь болями из прошлой жизни: как саше тоскливо и скучно, как ему никто не дарил валентинку в феврале. на одной из улиц линией разбиты фонари. «бесконечная линия безнадежных лесов», — поёт он и тянет сашу в один из дворов — покурить и посидеть. в отблеске сигареты его глаза кажутся стёклами квартиры, ждущей хозяина. вглядывающимися в темноту. он, взобравшись на ограждение клумбы, смотрит сверху вниз — саша не замечает, в какой момент его сказочные «береги себя, ты здесь ещё нужен» и «никогда не бывает поздно» становятся интимно-горячими, как раскалённый нож. жмущими на гортань ладонями в мёрзлой питерской ночи. а потом он делает слишком большую паузу, глубоко затягиваясь, и не сводит с саши глаз. ночь замирает, будто не этот город и не этот век, а срез стекла, преломляющий свет: любое столетие любого века. бесконечность. бессмертие. дереализация. саша смеётся. он, спархивая со своей жердочки, слишком спешно прижимается к саше губами, что поцелуй выходит горьким и душащим из-за дыма. — только не убей меня, пожалуйста, я сорвусь, я уже сорвался, — шепчет он заполошно после, прижимаясь виском к яремной впадине, широко раскрыв глаза. саша, запутавшись в его шарфе, делает вид, что не расслышал. когда остаётся пара часов до рассвета, он уезжает на такси, запнувшись перед прощанием, не зная, пожать руку или потянуться к щеке. * в лифте ржавчина разливается из тусклой лампочки по зеркалам, трещины просвечивают чёрными венками. он собирает своё лицо из осколков, стараясь не шататься от остановок на случайных этажах и не касаться обплеванных стен. в конце концов, ему могли найти квартиру и получше. войдя, плетётся наощупь до ванной, только там включает свет. белый, а режет глаза, как алый, как царапины, как кровь. он стоит посреди ванной с закрытыми глазами, привыкая, наблюдая, как расплываются красными лужами веки; от красноты кружит голову, и вспоминает шампанское, потом что-то покрепче, табак, холодный ветер, канал, сашу. он стоит посреди ванной с закрытыми глазами и смеётся. постепенно привыкает к свету. он не такой яркий, как казался, не такой ослепительно-белый — лампочка трещит, фурнитура красит ванную в некрасивый зелёный. он снимает пальто, вдруг чувствуя, что спина насквозь промокла. тянет рубашку с тела, но ткань прилипает к лопаткам, и он замирает, застряв в локтях, боясь предположить хоть что-то. оборачивается через плечо к зеркалу. небесно-голубая рубашка пропиталась кровью ниже лопаток. * саша ладонью ведёт по спине вверх, до лопаток. между шрамами идеально ложится распахнутая пядь, он касается их одновременно большим и указательным, потом скользит по левому ногтями. остальная кожа кажется холодной по сравнению с ними. сдуру тянет не в ноты, не думая: — где твои крылья, которые… так нравились мне. он дёргается и захлёбывается вдохом, весь подбирается, пытаясь уйти от прикосновения, прижимается ещё ближе. саша не видит его лица, но по вжавшимся на плечах пальцам, по сведённым коленям что-то понимает. среди раскалённого добела шума слышит его сиплое «хватит» и, убирая руки, тут же переворачивает его на спину. он жмурится и кусает губы. саше мазохистски хочется видеть его спину, никак не насмотрится, но он цепляется за руки и тянет куда-то по телу, уводя, не позволяя себя перевернуть. дальше становится всё равно, как. он смотрит из-под ресниц и отводит глаза к потолку точно страдалец с икон. и, ребристо выдыхая, разводит колени шире. от одного его тела на простынях срывает крышу, как это неправильно. он — алёша карамазов или тот, кого играет в спектакле, образы сплавляются в один, бьют током «а можно?», и саша, залипая, как собственные пальцы проминают мякоть его бедра, отвечает: да. мне — да. саша забывает спросить, всё ли хорошо. забывает считать болезненный стон от экстатического. забывает вспомнить, что перед ним человек. он не напоминает. тянет ближе, глубже, сильнее. сжимает в кулаке волосы, как десятки до него. смотрит в потолок, жмурится и вдыхает открытым ртом. в конце у него ресницы слипаются в еловые ветви. грудь ходит волной. саша оставляет его одного, а когда возвращается, он уже спит, повернувшись к пустой половине лицом и закутавшись в простыню, как в кокон. * а потом он, сорвавшись за две недели до премьеры, исчезает из города. просто его больше нет возле автоматов с кофе, в пальто не по погоде, вдоль каналов и подворотен. режиссëр плюëтся, что знал с самого начала о его паучьей нестойкости, но потом даже он забывает. саше ангел потом снится.