Разбитое небо

Модди смотрит. Водит глазами по его лицу, будто ищет что-то, пристально взглядом сканирует. Пугод нервно выдыхает, ноги с подоконника свешивает. Причину хмурого вида Модди он не знает (знает, но надеется, что не) и мнётся только, губы кусает. Модди смотрит. У него в глазах тучи, инопланетное грозовое небо, а складка между бровей должна, просто обязана быть сцелована — чтобы заставить улыбнуться, смутиться, пробормотать довольное: «ну хватит, ну!» Но Пугод не двигается, только голенью мотает — туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Модди смотрит. У него шрам бровь рассекает — по нему можно языком дурашливо водить. Только Пугод язык прикусывает, почти до крови, до вязкого ощущения во рту. — И это… это того стоило? Модди смотрит. Смотрит тяжело, и взгляд его давит, к земле пригибает. Пугод понимает: он знает, он знает обо всём, что хотелось из истории вычеркнуть. — Прости… — Жалко. Его голос ломкий, звучит жалобно, неуверенно, искажённо. Модди смотрит. В его глазах волки воют тоскливо, там плещется боль, которую словами выразить невозможно. У Пугода сердце дрожит и ноет. Эту боль он сам, своими руками, своими действиями причинил. — Ты предал меня, — его голос — лёд, его голос — сталь. — Ты нас предал, Пугод. Модди смотрит. Во взгляде волны отчаяния с разочарованием плещутся, в радужке трещинами вся их история рассыпается, а зрачки прячут в себе глухую, глупую любовь. Пугод соскакивает с подоконника, рывком оказывается рядом с ним, за руку хватает, заглядывает в лицо снизу вверх. — Уходи, — Модди руку вырывает, трясёт ей, словно любое касание Пугода ему ненавистно. — Уходи из моего дома. Не нашего — моего. — Лучше бы ты меня ударил, — тоскливо, натянуто смеётся Пугод. Модди вздрагивает, в размерах будто уменьшается, сворачивается и прячется. — Я тебе никогда боли не причиню, — хрипло отвечает он. Модди смотрит. Смотрит так, будто мог бы расплакаться, будто сорваться на эмоции способен, но вынужден их сдерживать — Пугод их больше не достоин, он всё доверие растратил. Пугоду будто пощёчину отвесили — ментальную, конечно, а лучше бы физическую, потому что терпеть это, держать всё в себе — невыносимо. — Модди, пожалуйста, — он оказывается ещё ближе, робко за плечо его трогает. Модди не двигается. — Пожалуйста, я объясню… — Я что-то не так понял? — бровь оказывается выгнута выверенным, чётким движением. — И это не ты трахался с Санчезом, наврав мне, что будешь очень, очень делами ГНДР занят? — Так, — тушуется Пугод, и его рука плетью виснет, падает, словно мышцы в мгновение атрофировались. Модди смотрит. Его взгляд ощутим физически, он наждачкой по лицу скользит, но Пугод глаза прячет, в пол уставившись. Пугод не плачет, нет. Просто грудную клетку всхлипы наполняют, сипло вырываются из горла, но слёзы не текут, и веки сухие, только губы позорно дрожат. Его подбородок ласковые пальцы обхватывают, тянут, голову заставляя поднять. — Ты меня ненавидишь? — слова вылетают изо рта сами, стеклянно-дребезжат. Модди смотрит. Он смягчается, до невыносимого, до жжения между рёбер нежно гладит указательным пальцем кожу у щеки и качает головой. — Нет, Пугод, я тебя не ненавижу, — тон из тяжёлого, железного становится в этот момент невесомым, пушистым, будто он маленькому ребёнку что-то объясняет. Пугод всхлипывает ещё раз, громко, отчаянно, виновато. Модди вздыхает, к себе его привлекает; Пугод вцепляется в него остро, до синяков от крепкой хватки, и всё-таки плачет. Он старается, правда старается остановить слёзы, но не может: они сами с ресниц падают, впитываются в ткань свитера Модди. По его спине родные чужие руки водят ласково, успокоить будто бы пытаются, и от этой заботы — уже не положенной, но так сильно необходимой — Пугода ещё сильнее на тоску пробивает. Они стоят неподвижно, долго; Модди его не торопит: терпеливо, без слов, ждёт, когда его колотить в рыданиях прекратит, ладонями греет. Так глупо, да, и так неправильно — это у Модди истерика должна быть, а не у Пугода, это же ему изменили, но почему-то всё наоборот происходит, и от такого бережного отношения плакать хочется ещё сильнее, а вина оглушает ещё больше, ещё острее, ещё раскатистее. — Прости, — бормочет он в мокрую ткань. — Прости-прости-прости-прости-прости. Это ничего не изменит, конечно, но Пугод тараторит так, словно вину искупить можно, словно шанс починить всё и исправить ещё есть. Модди его от себя отстраняет осторожно, в лицо заглядывает внимательно, изучающе взглядом скользит. — Нет, — твёрдым шёпотом произносит он. — Я тебя не прощаю. Модди смотрит. Его взгляд отчаянный, виноватый — и почему виноватый, если вина целиком и полностью на Пугоде? — он словно отпускать его не хочет, но отступает на шаг, другой, оказывается близко, но невыносимо далеко. Пугод усмехается криво — улыбка ощущается так, будто ему лезвием губы продлили, растянуть их заставили. — Модди, мне жаль, — произносит он, силясь передать всё, что чувствует, то, что ощущает, и на пальцах скапливается метафорическая кровь — он же в спину предательством выстрелил. Модди смотрит. Он не отвечает, лишь губы сжимает, а потом, словно опомнившись, с шеи кулон, Пугодом подаренный, стягивает, в ладонь вкладывает без слов, а глядит, как собака побитая, которую любимый хозяин до полусмерти избил. Пугод на колени падает, глаза жмурит, старается не упасть в омут истерики. Камень в кожу врезается, и это даже не больно — так, царапает легонько, щекотка, можно сказать. — Модди, — хрипло начинает он, взгляд поднимая — тот головой качает: не продолжай, не надо. Так же обоим ещё хуже будет. — Пойдём, — говорит он. — Я тебя провожу. Пугод слушается, руку его принимает, вцепляется в неё, как утопающий в спасательный круг. Его до самого порога доводят, слова не проронив — от этого ещё хреновее, ещё тоскливее, но проблема в том, что и сказать нечего. Оправдываться — глупо, и не оправдаешься тут никак. На улице накрапывает — это не дождь, просто мир плачет вместе с ними, по сердцам разбитым горюет. — Модди, — оборачивается к нему Пугод. — Я правда жалею, что всё вышло так, и… — Не продолжай, — он его обрывает. — Я не хочу знать, почему. Модди смотрит. Взгляд болезненный, глухой, отчаянный, и что угодно на свете хочется сделать, лишь бы тот не смотрел так — с таким страданием, с такой тоской. — Прости, — повторяет Пугод ещё раз и жадно, как в последний раз, его оглядывает, силясь в себя его образ впитать, вобрать, навсегда запомнить. — Зонт дать? — будто не обращая на его слова внимание, спрашивает Модди. — Промокнешь же. Пугод качает головой. — Нормально, добегу, — хмыкает он, прячет взгляд. — Модди… Модди смотрит. К нему бы на шею запрыгнуть, ноги на пояснице скрестить, протереться лбом о висок, ласкаясь; требовательно в поцелуй вовлечь, губы искусать в порывах страсти, в волосы спутанные рукой зарыться. Пугод мнётся, не зная, что можно вообще сказать и что можно сделать, только на Модди в ответ глядит. — Будь счастлив, Пугод, — произносит он, будто точку ставя. Пугод, себя пересиливая, отворачивается и медленно от их его дома бредёт. Модди смотрит. Его взгляд по лопаткам скользит, зудит, и обернуться хочется до боли, до сдавленных всхлипов, но приходиться прятаться в сумеречной тьме, под капли дождя лицо подставлять, потому что среди них слёзы незаметно. Пугод зачем-то к Санчезу приходит. Тот открывает, удивлённым не выглядя вовсе, без вопросов в дом пропускает, молча в руки сухую одежду суёт. На его шее засос стыдливо сияет, в воздух отсвечивает, и это заставляет бессильно на самого себя злиться. — Сань, — обращается к нему Пугод, глаза пряча. — Сделай мне одолжение. — Всё, что угодно, — отзывчиво откликается он, ближе подходя. От него пахнет чем-то сладким, цветочным, и волосы у него по-домашнему в пальму на голове собраны, и это забавно и мило, конечно, но в воздухе почему-то тяжёлым древесным ароматом Модди потянуло. — Ударь меня посильнее. Санчез смотрит. В золотых глазах мелькает страх и удивление, и он качает головой, вместо этого за подбородок обхватывая и целуя, горькое отчаяние с языка собирая. Пугод отвечает, по инерции двигается, притирается поближе, пока Санчез сам не отстраняется, чувствуя на губах солёный вкус. Он длинными, холодными пальцами слёзы его стирает, вопросов не задаёт, словно понимает всё, хотя не понимает он ни-чер-та. Пугод засыпает, вымотанный, в хрупких объятиях Санчеза, долго в темноту за окном пялясь. Ему почему-то кажется, что эта дождливая ночь на него родными глазами Модди смотрит.