punto de fusión

«Жизнь моя — книга картинок

Только картинок в ней нет

Вечно веду поединок

Но тень убивает свет

Я — нагой император

Стойкий солдат на посту

Печальный импровизатор

Чёрный кот на мосту

      

Книга моя немая

Сказку расскажет вам

Ни слова не понимая

Прочтёте всё по губам

В глаза мои загляните

Пусть соловей вам споёт

Как вы того ни хотите

Но Бог никогда не умрёт»

— Otto Dix

Пока земные звёзды поют о грядущей расплате за свои грехи, провидцы пророчат дату, когда разверзнется Ад и поглотит остатки человечества, а трусы и слабаки забиваются в угол в смиренном ожидании геенны огненной, в настоящей Преисподней пламя богоненавистного никогда не потухает. Пусть реальное положение дел ощутимо отличается от изображённого на древних фресках и описанного в ещё более древних книжках, системности у неё не отнять. Всё в мире стремится к хаосу и непременно его добивается, энтропия достигает пика, но даже хаос выстроен по подобию порядка. Даже посреди пламени способен зародиться лёд. Выжить ему в Аду нелегко. Крохотные снежинки слетаются в снежный комок, холодная вода омывает со всех сторон, подмораживая и создавая защитную оболочку. Его нельзя обнимать, нельзя лелеять. Его можно лишь закалять и наращивать твёрдые слои, не забывая придавать нужную форму. Пока скульптура поддаётся рукам мастера, она должна быть терпелива и покорна. Андреальфус послушен, голову в нужные моменты склоняет, голос не повышает, чашку и вилку в полном соответствии с правилами этикета держит. Отвечает, когда просят, деликатно молчит, когда не спрашивают. В выделенном лично ему зимнем уголке дворца нужные предметы расставлены по нужным полочкам по велению тех, кто лучше знает, как «нужно». Перед зрителями предстаёт во всём выбеленном, прилизанном до озабоченности, отглаженном до одержимости, ни единая ниточка не имеет право торчать, крохотное пёрышко не имеет право выбиваться из идеально составленной мозаики. Сохраняет лицо, сестру держит под руку, а сам присматривается к окружающим, сравнивает и оценивает. Вокруг изящество и роскошь. Ажурность и экспрессивность. Манерность и театральность. Соскакивающие с языков вычурные любезности, жеманность грациозных движений. Как нужно. Как должно быть. Но посреди трафаретной однородности зацикленных фигур находится безнадёжно привлекающий его внимание этюд. Вырисованный неординарным румянцем, покрытый звёздной лазурью, окружённый золотым ореолом; он звучит громче, ярче, живее, двигается резче, свежее, свободнее. Такой непохожий на него. Непохожий на тех, кого Андреальфусу приходится видеть вокруг себя регулярно. Непохожий на тех, кому Андреальфус старается соответствовать. Непохожий на то, к чему Андреальфус должен стремиться. Вассаго любит внимание, но без него не страдает. Вассаго любит заглушать других своим голосом, но он умеет и слушать. Как и подобает демону его статуса, он следит за собой, но никогда не переусердствует, оставляя гранж непринуждённости в своём образе. Внешняя простота залог его красоты. Андреальфус себе такое не позволит, своё великолепие он подчёркивает самыми утончёнными и броскими линиями, но обжигающий холод его распушённой ауры никогда не затмевает пламенное сияние непринуждённо приглаженных красных перьев. Андреальфус соблюдает нормы приличия в самой строгой манере. Он держит голову высоко поднятой, осанку ровной, с идеальным изгибом в пояснице, ноги расставлены не широко, не узко, как с детства учили; с высшими разговаривает в самой подобающей манере, с равными позволяет себе толику фамильярного дружелюбия, на бесов даже не смотрит. Смотрит с высоты своих отстранённости и величия на затягивающего очередного герцога или рыцаря в танец Вассаго. Андреальфус никогда не будет должен отвечать за него, но про себя не может не повторять каждый раз, что Вассаго ведёт себя слишком развязно для принца. И не важно, что это не собрание парламента и не переговоры с Грехами, а светский бал, подобных которому миллионы и суть которого расслабиться и нащебетаться со всеми обо всём — принц должен оставаться принцем в любом положении. Будь Андреальфус на его месте... Вассаго кружится вокруг своего нового партнёра, и невзрачная серо-белая фигура теряется за золотым всполохом раскрытых всем на обозрение хвостовых перьев. Андреальфус подмечает, что смотрит слишком долго для соблюдения установленных рамок приличия, когда уже слишком поздно. Вассаго всегда был певчей птицей. Где Андреальфус замирал, как статуя, там он двигался активнее всех; где Андреальфус держал клюв на замке, он пел подобно соловью, только лучше. Когда они менялись ролями, они никогда не изменяли отношения друг к другу. Всегда двигались по разные стороны оси на равном удалении, и чем сильнее ускорялся один в попытке догнать, тем быстрее удалялся второй. Их параллельные никогда не должны были пересекаться, пока оставались прямыми. Попытки ломать годами формировавшийся и стойко закрепившийся на практике стержень не могли привести ни к чему хорошему. И Андреальфус точно не собирается делать надлом первым. «Solitario. — Движением грациозным, отточенным Вассаго выйдет из танцевального полёта, приземлится на единственное место напротив. Столик узкий настолько, что его локтям едва хватит места, когда на вытянутой шее с едва растрепавшимися перьями голова опустится на сложенные ладони. — Ты слишком холоден ко мне. Потанцуем?» Андреальфус ответит как всегда. Может, в следующий раз. Он не растеряет свой авторитет того, кто не танцует. Не при всех них. Поймает сужение рубиновых глаз за жёлтой линзой. Или, может, это они его поймают. «Tienes razón. — Понижающий громкость голос станет громче, когда чёрный клюв приблизится, нарушая сферу приличия и личного пространства. — Нам нужно более уединённое место». Его манера речи тоже раздражает. Каждый раз, когда Вассаго начинает ворковать с новым собеседником особенно активно, громко — часто сопровождая резвой жестикуляцией, — только порядочность и этикет удерживают Андреальфуса от покалывающего мышцы желания закатить глаза. Где благопристойность, которой должен обладать принц? Вассаго совсем не понимает намёков. Пока культурность Андреальфуса не позволяет ему говорить прямо и грубее, принц не отстаёт. С ним Вассаго не умеет затыкаться, вне зависимости от того, работает ли Андреальфус или отдыхает. Он трещит об одном, о другом, снова о первом, подхватив интересную только ему тему, нисколько не смущённый отсутствием маломальского ответа. Андреальфус не знает, считает ли он молчание признаком внимания или ему просто всё равно из-за любви подсаживаться на уши любому попавшему в поле зрения. Андреальфус не единственный. Он один из многих. Смирению помогает решение воспринимать происходящее как испытание на самообладание — качество, жизненно необходимое представителю знати. Он может выжать пользу из всего с ним случающегося; и иногда только эта установка удерживает его от импульсивного порыва превратить слишком, чересчур, невыносимо навязчивого ару в ледяную глыбу. Вассаго говорит, говорит, Андреальфус не слушает, не слушает, думает о чём угодно, только не о нём, смотрит куда угодно, только не на него. Он не поддаётся на уговоры, не ломается под обещаниями, не чувствует сострадания в ответ на мольбы. Он — выкованная из более прочного материала скульптура, кровь в его сосудах чище райских родников. Излишняя болтливость и простота в общении со всеми подряд могла ввести в заблуждение о глупости, но Андреальфус не поведётся. Он знает, насколько Вассаго образован, видит, каким серьёзным он становится, когда того требуют обстоятельства, слышит его разъярённую трель на одной из конференций. Знает, слышит и не может отвести взгляд. Он не позволит загнать себя в тесное пространство. Ему нужно больше места, чтобы расправить крылья. На удалённом от зала балконе никого, за перилами — зелёные сады под звёздным небом, им ни конца, ни края. Андреальфус никогда не поймёт этой помешанности на растениях. Но ему это и не нужно. Он здесь не за этим. «Надеюсь, ты не собираешься растаять». — Вкрадчивый, смеющийся шёпот докажет, что Вассаго может быть тихим. Когда пытается заставить Андреальфуса быть громким. «Лети в джунгли со своими каламбурами», — прорычит Андреальфус. Из ноздрей вырвется ледяной дым, и горящие глаза напротив скроются за запотевшим стеклом. Как ни в чём ни бывало Вассаго снимет очки, протрёт со слабым скрипом запястьем. Нацепит обратно, поправит. И с абсолютно неизменным лицом поднимет на Андреальфуса глаза совершенно ясные. Ничего в его образе не изменится, когда его певучий голос произнесёт: «Te haré ver las estrellas». Если бы не врождённая наблюдательность, Андреальфус истрепал бы куда меньше нервов. Он привык считать жениха сестры самым неудачно вышедшим наследником своего рода (со всем уважением к Паймону) и отказываться от своего мнения не собирается, но то, как гармонично Вассаго смотрится в окружении золота и бриллиантов вместе со Столасом, вымораживает его изнутри. Что он в нём нашёл? По ту сторону зала они веселятся наравне со всеми, говорят о своём, шутят наверняка совершенно не смешные шутки и наслаждаются обществом друг друга. Они болтают, болтают, Андреальфус не слышит, не может слышать, ведь он вынужден следить за своей непутёвой сестрой, не отрывать от неё глаз и внимать её бесконтрольным жалобам на всё и вся. Она не хочет идти к своему нелепому инфантильному женишку, Андреальфус её понимает, но это она должна быть с ним, а не Вассаго. Вассаго должен быть в другом месте, разговаривать не с ним, смотреть не на него и думать не о нём. Но два принца — благозвучное сочетание. Андреальфус может смотреть, не имеет права касаться. До их ступени ему не дотянуться. Всё, что ему предначертано — питаться объедками со стола сестры и её будущего мужа. Она рождена стать дополнением к принцу, он рождён стать дополнением к дополнению, как неприглядна судьба. Быть рядом, когда в нём есть нужна, стать неигровым персонажем и слиться с фоном, когда нужды нет. Он продолжает наблюдать — за танцующим на кончике острия ножа огоньком, крохотном на расстоянии, за бесконечно сливающимися воедино и расстающимися световыми шарами, за миром, крутящимся вокруг него, за событиями, происходящими не с ним. Не может реагировать, когда их глаза встречаются. Он леденеет и не способен пошевелиться. Он должен оставаться беспристрастным. Вассаго приходит, потому что хочет. Андреальфус приходит, потому что обязан. Вассаго от жара сгорает и перерождается, словно феникс, но Андреальфус никогда не чувствует холода. Он слишком долго смотрел в бездну. «Reina de las nieves. — Шёпот захватит мозг, инеем покроет стенки черепа. — Расслабься». Мех царапнет похолодевшие щёки, исчезнет, оголит плечи. Белые когти сожмут красный воротник, сомнут отглаженную ткань. Чёрное надклювье подцепит чёрную ткань водолазки, тёплое дыхание поколышет голубой пух. Андреальфус не имеет право расслабляться. Его бездействие есть самая усиленная к нему подготовка. Но северный ветер подхватит мысли и унесёт прочь, когда тот, кто всегда должен быть выше, опустится перед ним на колени». Учёба почти никогда не сводила их вместе. Родители почти никогда не пересекались. Андреальфус был слишком сосредоточен на их наставлениях о необходимом образе поведения и требованиях о защите совершенно не соответствующей этому образу сестре, чтобы принимать во внимание выбивающийся из навязанного с рождения миропорядка портрет всех тех, кого должен знать в лицо. Он мог продолжить не воспринимать за нечто особенное мерцающий время от времени на периферии зрения огонёк, если бы он сам не подошёл к нему в первый раз. Не к его сестре, не к ним с сестрой, а лично к нему. Андреальфус не мог не воспользоваться тем, что сестра была отвлечена разборками с кем-то другим, и позволил ему получить двухминутный разговор с собой. Тогда Вассаго попросил в первый раз. «Тебе не надоело стоять как булыжник? Может, потанцуешь со мной?» Оцепенение от предложения отразилось в лице так слабо, что он мог и не заметить. Тогда Андреальфус ответил в первый раз, взгляд переведя на почти скрытые чужими силуэтами очертания сестры. «Может, в следующий раз». Прямой отказ принцу был недопустим. Так мать с отцом наказывали. «Ты из тех, кто не танцует, да? — Весёлые нотки чужого не теряющего воодушевление голоса убедили Андреальфуса снова взглянуть на него. — Думаешь, к следующему разу я забуду? Bueno, no. Я не забуду». И развернулся, энергичной походкой уходя на поиски другого партнёра по танцу. Андреальфус был уверен, что к следующему разу он забудет. Но Вассаго не забыл. Не забыл и годы спустя. Уже не рассчитывая на положительный ответ — они оба в него не верили, — продолжал спрашивать. Раз за разом. Снова и снова. Пусть голос утратил надежду и фитилёк в глазах погас, вопрос звучал с той же громкостью. Это стало их негласной традицией. Заметив друг на друга под чужие непринуждённые разговоры, смех и брызги вина они с точностью до буквы знали, чем всё обернётся. Андреальфус не понимал, зачем Вассаго продолжал. Но знал, почему не может изменить свой ответ. И пусть в действительности это ничего не меняло, когда в очередной раз Вассаго не подошёл, что-то в нём треснуло. Утекло много воды. Все они стали выше, сестре пришлось перебраться к своему теперь мужу. В ночь перед этим Андреальфус долго и крепко обнимал её, вслушивался в её щебечущий плачь о том, как она этого не хочет. Нужда появляться на устроенных по поводу и без банкетах постепенно отпала, им на смену возросла частота политических собраний и судебных разбирательств. Даже тут Вассаго не может покинуть область зрения, не может перестать выделяться на общем фоне. Пусть он не поёт и не танцует, а лицо деловое и сосредоточенное, знакомые до искорок на роговицах черты вызывают знакомые подростковые покалывания льдинок под палантином. Вассаго продолжает быть самым ярким из присутствующих. Самым ярким — вне зависимости от того, с кем идёт сравнение. Андреальфус появляется снова из-за уговоров сестры, когда ей становится скучно, но, стоит найти нового собеседника, Андреальфуса оставляют в стороне. Не зная, чем ещё заняться, он пьёт почти всё, что оказывается под рукой, и выборочно ест только низкокалорийное. Его фигура не должна пострадать. Он надеется, Вассаго здесь нет, но, разумеется, он здесь. Годы спустя на танцполе он стал лишь лучше. Музыка всегда была его страстью (что добавляло ему точек соприкосновения со Столасом), но никогда ещё сочетание её с ним не было настолько пленительным. Раньше Андреальфус пытался не смотреть, сейчас запивает свои мысли и продолжает смотреть. Температура понижается, вокруг парят снежинки, изо рта вылетает и клубится пар. Клюв стучит по красным льдинкам в бокале. Он слишком твёрд. Давний надкол давно зарос. Он не сломается. Ударившему будет больнее, чем ему. Его ледяной щит не разломить. Вассаго кружится в окружении множества зрителей. Андреальфус чувствует его движения раньше, чем видит. Предвидит каждый поворот, глубину каждого выпада, высоту каждого взлёта хвоста. Пересматривает вновь и вновь, поглощая секунды с не меньшей опьянённостью. Но когда Вассаго начинает петь, мелодия оказывается ему не знакома. Иностранные слова разносятся по эрмитажу, душа впитывает каждую ноту, сердце стучит в ответ на каждый слог. Не понимая ни фразы, он преклоняется словно перед самой жизнеутверждающей истиной. И когда Вассаго совершает не ожидаемый им шаг, не ожидаемый им взмах головой, поворачивается к нему и встречается с ним глазами через длинные метры зала, последняя строчка звучит яснее воды и чище льда. Композиция, выученная вечность назад и навсегда засевшая в сознании. «¿Quieres bailar?» — поёт он. «Давай потанцуем?» Он всё ещё помнит. Годы спустя. Он всё ещё помнит. И это случается. То, чего Андреальфус опасался больше всего в Аду. То, чему препятствовал всю жизнь всеми возможными способами. То, от чего предостерегали родители день за днём. То, что видел в кошмарах ночь за ночью. То, что не должно было случиться. То, что невозможно было предвидеть. Он тает. Капли падают на пол с тихим, приглушённым стуком, отвратительно тёплые. Капли стекают по телу, оставляя мокрые, блестящие на свету следы. Вассаго слизывает их с его пальцев, нежно рокочет, утешающе гладит языком между пальцев. Андреальфус смотрит и не может пошевелиться. Всё ещё. Он ждёт, когда растечётся в бесформенную массу на плинтусе и точно не сможет ничего сделать. Ему нужно собраться с силами, чтобы превратить воду обратно в лёд. Он не собирается. Не сейчас, когда самые горячие прикосновения кажутся самыми правильными из всего возможного неправильного. Он не должен был позволять этому случиться. Он позволил этому случиться. Он всё исправит. Потом. Не сейчас. Теплота жжёт щёки, тёплые руки обхватывают их, тёплые глаза смотрят так, словно всё правильно. Одно крохотное «да» могло его спасти. Одно крохотное «да» могло переплавить его во что-то другое, что-то иное, неизведанное, невероятно прекрасное, но он не должен был позволять этому случиться. Он должен был держать форму. Он должен был... Кому-то. Ради чего-то. Он не помнит, ради чего и кого. Помнит лишь, что должен. «Мой принц...» — Охрипши, едва ощутимо. Теплота рвёт горло. Он не умеет говорить так. «Мой маркиз. — Шутливо утешающе. — Это всё ерунда. Забудь об этом». Как он может забыть, если это написано поперёк его судьбы горящим красным маркером. Посреди красного Андреальфус всегда смотрелся неуместно выбивающимся. А Вассаго — слишком релевантно, слишком соответствующе; так подходяще, что это казалось нереальным. Иногда Андреальфус задумывался, какого это — быть им. И вместо внятных фантазий видел лишь застилающую глаза вьюгу. Он не знает. Он не может забыть. Это не ерунда. Но Вассаго продолжает убеждать его в обратном. Со свойственным ему энтузиазмом, с заражающим словно лесной пожар фанатизмом. Иногда Андреальфус ловит себя на мысли о том, чтобы сдаться. Но что тогда от него останется? Ни косточки, ни горстки пепла. Он вылавливает его взглядом и смотрит долго и упорно, долго и настойчиво собираясь. Вассаго за столом, вокруг почти никого, момента лучше не придумать. Словно судьба благоволит ему, но разве она когда-то подталкивала его к подобному? Андреальфус может не идти. Может остаться на месте, как всегда, как все годы до того. Может оставить всё как есть, смириться с собственной покорностью и подтвердить неспособность что-либо изменить. Сдаться пониманию, что рядом с принцем ему не место. Он может сохранить форму. Он может остаться. Но должен ли? Острый каблук стучит, заглушаемый гулом голосов и вальсом музыки. Движения ровные, походка твёрдая, в лице ни намёка на волнение. Расстояние между ними сокращается; он словно проходит через осязаемый барьер, через высоченную баррикаду. Впервые он идёт к нему сам. Если Вассаго ответит: «Может, в следующий раз», его сердце не выдержит и раскрошится. Сердечный ритм изменяется, сокращения становятся медленнее и реже. Каждый стук слышится в висках, ощущается в кончиках пальцев. Он больше не может остановиться, ограждение осталось позади, он парит над полом, над всеми окружающими. Выцепив цель в поле зрения, он до неё доберётся. Приближение сбоку Вассаго замечает замедленно. Когда он поворачивает голову, склонившаяся над ним тень становится материальной и почти застилает свет. Вассаго замирает, не смея и моргнуть. «Te ves tan solo, — рокочет Андреальфус с собранной в оба кулака решительностью и одновременно надеясь, что его наскоро выученный ради пары строчек испанский звучит не слишком режуще чужие уши ужасно. — ¿Quieres encontrar un lugar más aislado? — Сглатывает последние выросшие в глотке сосульки. — ¿Quieres bailar?» Более удивлённым он его никогда не видел и сомневается, что увидит снова. Знаменательный момент навсегда отпечатается в памяти. Словно по-неживому застывший, с распахнутыми как два Марса глазами и приоткрытым клювом. Андреальфус замирает тоже и смиренно ждёт приговора. Если Вассаго ответит: «Может, в следующий раз», его сердце никогда не сможет оттаять снова. Но когда Вассаго возвращается к жизни, глаза приобретают естественное сияние, а ниже расцветает улыбка. Андреальфус забывает, как дышать. «¿Es la hora? — щебечет Вассаго. — ¿Está listo el corazón frío? Estoy listo». Андреальфус непонимающе моргает. «¿Qué?» — вымученно выдавливает он. И Вассаго поднимается с места, и берёт его руки в свои, и продолжает улыбаться, словно заполучил самую желанную драгоценность живого и неживого миров. «Идём, — тихо произносит он, склоняясь к нему слишком близко, — я покажу тебе хорошее местечко». Андреальфус приходит, потому что может. Вассаго приходит, потому что всё ещё хочет. С мужем его сестры он всё также весел, словно они продолжают быть парой беззаботных птенцов, единственной заслуживающей внимание проблемой которых является напиться и не быть застуканными родителями. Но на родителей наплевать, они давно над ними не властны. Они веселятся, веселятся, Андреальфус слушает, слушает и чувствует, как вишнёвый бренди в его стакане превращается во фруктовый лёд. Сбрасывая остатки приличия вместе с одеждой, они вжимаются друг в друга, словно намереваясь переломать все кости. Руки находят за что потянуть, ноги находят за что зацепиться, языки сплетаются в собственном танце; по-животному мяукающие звуки, вырывающиеся из собственного горла, ему незнакомы, но они находят ответ, и большее не имеет значения. Нагота не вызывает стыда; Вассаго льнёт к его груди, трётся о его живот и повторяет, как он красив. «Самый прекрасный. Детка, ты просто великолепен. Как Ад смог породить что-то настолько совершенное?» Андреальфус перебирает его тёмный хохолок между пальцев, надавливает на макушку чуть настойчивее. Посылает прохладную дрожь по чужому позвоночнику, заставляет прогнуться в спине и наслаждённо простонать. «Знаю. Я такой». Он мог быть там, с ним. Мог быть с ним вместо Столаса. Он должен быть принцем Андреальфусом с принцем Вассаго. Почему он должен довольствоваться тем, что имеет? Он заслуживает большего. Вассаго сам это сказал. Прошептал, смешивая его учащённое дыхание со своим, поправляя аккуратную тиару на беспорядочном хохолке. Сдувая выбившееся нежно-бирюзовое перо на пол балкона. Он заслуживает. Не меньше Столаса, не меньше их всех. И он точно заслуживает, чтобы прямо сейчас Вассаго улыбался ему, смотрел на него и думал о нём. Вассаго не имеет право отворачиваться от него после всего, что они друг для друга сделали. Так почему, во имя Люцифера, он сейчас с этой чёртовой совой, а не с ним? Он бросает стакан, едва не сбивая тянущегося к нему с подносом беса. Стекло разлетается во все стороны, напиток рассыпается на осколки гирлянды. Нахохливаясь, он требует принести ему чего покрепче, взгляд не отцепляет от самодовольной морды наслаждающегося обществом его принца Столаса. «Радуйся, пока можешь. — Ядовитые мысли кровавой речкой стекаются к мерно пульсирующему сердцу. Где-то там, глубоко внутри, оно продолжает биться. — Посмотрим, кто отхватит себе кусок побольше». Андреальфус стал птицей высокого полёта. И пусть все говорят, что павлины не летают. Вечность — это долго, и времени у него будет предостаточно. Он слишком долго терпел архитектурную форму посреди роскошных хором — прекрасную, высеченную с искусностью и вкусом, но статично кроткую. Пришло время взять скарпель в свои руки и выковать судьбу желанного им фасона. Вассаго показал ему, что он заслуживает большего. Он сделает решающий шаг, когда время придёт. Un día llegará este momento. А сейчас он продолжает смотреть. И терпеливо ждать. Когда наступит зима.

«Спички до пальцев сгорают

Меня невозможно любить

Смиряюсь и понимаю

Братом лишь могу быть

Тяжек тернистый путь славы

Но из дев ни одна

Чашу сладкой отравы

Не выпьет со мною до дна

      

Ида, дитя

Видишь — танцуют цветы

Как недолог век их красоты

      

Ида, дитя

Видишь — танцуют цветы

Как недолог век их красоты»