Является Ли

Каждый раз, когда они падают, она слышит небольшой толчок и чувствует приторно сладкий запах цветов, раздавленных маленьким телом. Быть может, именно поэтому потом она слышит чужой скрипящий смех и выбегает, чтобы остановить это нерадивое создание от чего-то непоправимого. Цветок чихает, хищно на нее смотрит и исчезает, будто провалившись сквозь землю. Наверное, горюет по убитым сородичам. Является ли чужая смерть оправданием для убийства ребенка? Когда ребенок поднимает лохматую голову и смотрит на нее глазами-черточками, будто заспанными и уставшими, она всегда чуть тянет лапу вперед, но потом сразу же одергивает себя. Это давно не ее ребенок. Она должна перестать поддаваться фантазиям. Хотя, куда не посмотри, они ужасно похожи, оба озлобленные на весь мир, оба любящие играть с ножами. Оба смотрящие на мир прикрытыми глазами, у кого веками, у кого челкой. Иногда она находит, что ребенок рылся в ее вещах в тумбочке. Ей всегда так странно осознавать, что никто не идет дальше дневника с шутками. Когда-то она хотела стать писательницей. Когда-то она много кем хотела стать, да вот только звезды не сошлись, а потом и вовсе пропали. Потому иногда она и развлекает себя написанием шуток и сказок. Под стареньким блокнотом лежат фотографии. Мыльные и чёрно-белые, только парочка последних рябят тусклыми красками. Это одна девочка забралась на гору, чтобы пофотографировать, но случайно грохнулась вниз, вниз, вниз и так на желтые цветы, толчок, сладкий запах, и она чуть не ломает себе ребро. Она была в истерике и сбежала, забыв свой фотоаппарат. Снимки были очень красивые. Упавших после нее она иногда просила запечатлеть на камеру. Как они улыбаются, разглядывая книги, как сидят, укутанные пледом и пьют чай с корично-ирисковым пирогом. Кто-то задерживается у нее на несколько дней, кто-то, на пару недель. Она так никому и не смогла заменить родителей, а они не смогли заменить ей детей. Фотографии раньше копились у нее в тумбочке, но она все думает, что дай-ка и развешу их над кроватью. Как обрывки воспоминания. Когда это начало происходить, она правда думала, что приехало несколько семей, а может одна большая семья, откуда-то из далеких мест. Все детки были одинаковыми, все носили одни и те же полосатые голубо-розовые свитера, стригли волосы в каре и общались скомкано и тихо. Голос тоже у всех был одинаковый. Она поняла, что что-то не так, только когда она проснулась от кошмара, когда ее убивали, и убивавший был так похож на ее маленького, но так давно потерянного ребенка. Она плакала всю ночь. А потом поняла, что кошмар еще не закончился, потому что она проснулась вновь. Значит, в прошлый раз, когда она просыпалась, она еще спала. Но потом она просыпалась вновь и вновь, и вновь… – Является ли угроза собственной жизни оправданием для убийства ребенка? В ответ тишина. – Чего? – слышится через секунд тридцать из-за двери. – Прости, я не понимаю, о чем ты. У меня в голове же пусто. – Представь, что тебе угрожает ребенок. Можно ли тогда назвать убийство самозащитой? Наверное… Да? Хотя… Угроза же еще не значит, что она перерастет в действие. Значит, всегда есть вероятность… – начинает она, все больше и больше распыляясь, распыляясь, пока от нее не остаются лишь пространственные рассуждения, такие же легкие, как пустота. Они тихо дрейфуют по воздуху, а она все шепчет и шепчет… – Прости, – обрывают ее за дверью. – Мне надо идти. Работа, понимаешь. А у меня опаздывать на злобу брату кость тонка. Услышимся еще, да? Она замолкает и кивает, только потом поняв, что он ее не видит, этот ее странный слушатель из-за двери, которому так нравятся ее шутки. Тогда она говорит «да, конечно», но он, кажется, уже ушел. – Тогда пока, – вырывается вдруг из-за стены. Значит, он просто умеет бесшумно стоять. Она остается сидеть в одиночестве. Точки и очертания начинают кружиться перед ее глазами, а она все сидит и сидит. Свеча, которую она принесла с собой, уже давно выгорела. Она слышит вой ветра снаружи своей крепости, своих руин. Последнее, что она помнит, это запах цветов и пыльца на носу. После этого она просыпается. Наверное, смерть от истощения. Когда она приходит полить цветы и посидеть у них с кружкой чая и книгой, к ней аккуратно подкрадывается тот самый живой цветок. Он тихо хрипит ей что-то, и она, отвлекшись от книги, глядит на него, почти без эмоций. Он вздрагивает и удирает прочь, перебирая листьями. Следующие несколько дней он прячется от нее, а потом толчок, его сородичи снова придавлены, а она вновь отгоняет его от того, кто прибывает сюда бессчетное количество раз. Она думает, что он, этот ребенок, вероятно, тоже безумец. Возможно, он тоже хочет выбраться из этой петли на шее, просто не знает как, и все затягивает ее, затягивает… На следующий сон, она снова приходит полить цветы. Она садится, раскладывает перед собой старые снимки. Сегодня она хочет решить, какие из них ей стоит повесить у себя над кроватью. – Что делаешь? – цветок появляется из ниоткуда, будто вырастает у нее прямо на глазах. – Думаю, – отвечает она. – Вот этот, – указывает он одним своим то ли корнем, то ли листом. – Этот красивый. На снимке Азриель, вырезает бумажных человечков для гирлянды. Рядом стоит Чара и с любопытством глядит из-под челки. За ними обоими Асгор, большими лапами приобнимая детей. Они с Азриелем смеются. – Не мешай мне вырезать! – Нет, – качает она головой. Цветок хмурится и смотрит на нее с непониманием. Она откладывает снимок в сторону. Он не спорит. – Тогда… – вновь поднимает он голос. Так они разговаривают весь вечер. В Руины она входит с пятью фотографиями, которые на скотч клеит к стене над кроватью. Она обещает цветку, что еще вернется. Тот отмахивается и гаркает на нее. Она лишь хихикает в ответ. – В нашем мире все работает лишь по одному правилу, – заявляет однажды он. – Убей или будь убитым. Они снова сидят на тропинке перед цветочной поляной. Недавно она читала ему свои маленькие истории, которые пишет на досуге. Он сказал, что ему не понравилось. Но попросил когда-нибудь написать историю специально для него. – То есть, по-твоему, ты не можешь остаться чистым и живым? – спрашивает она, а он смеется. – Чистым? Да кто из нас чист? Она пожимает плечами. Никто не чист. Но можно ли считать это хорошей причиной?.. Наверное, иногда можно. Хотя, наверное, все-таки, нельзя. Она так и не стала писательницей. Она не стала учительницей, как мечтала. Она не стала астрономом, доктором, не открыла пекарню. Жизнь распорядилась иначе. Она стала воительницей. Ее заметили и карьера полетела ввысь, к звездам, которые ей так и не довелось изучать. И вот она уже королева. Ее лапы измазаны в крови всех цветов и народов, и эти лапы она вскидывает вверх, встречая народ. Этими лапами она обнимает детей, своих и чужих. Этими лапами она гладит по головам и говорит, что все будет хорошо. Ребенок перед ней может пасть от одного ее удара. Она ведь лучшая из лучших. И все равно, она отступает и покорно чувствует, как в пыль превращается ее плоть и разум. – Почему ты его не убила?! – беснуется цветок, Флауи, врываясь в ее дом, когда она просыпается от очередного кошмара. Она ему ничего не отвечает, а он продолжает прыгать вокруг нее, хлопать листьями и кричать своим скрипучим голосом. Она королева, которая не может защитить свое королевство. Опять же. Являются ли жизни других оправданием… – Нет, – говорит вдруг тот, кто за дверью в другой, открытый мир. – Мне кажется, что угроза убить всех, пока она не перейдет в действие, всего лишь… Слова. – Ты правда так думаешь? – спрашивает она. – Ага, – говорят ей с неприсущей серьезностью. – Если же он уже убил всех, то… Возможно. Может, тогда это и не ребенок вовсе. – А будь ты королем, ты бы стал?.. – Я слишком ленив, чтобы быть королем. Плюс, у меня целых две работы, – говорят ей со смешком. – Поверь, я делаю лучшие хотдоги во всем Подземелье. – Охотно верю, – отвечает она со вздохом. Иногда, ей снятся сны, где все так, как было в начале. Этот ребенок, который, может, и не ребенок вовсе, сидит и пьет чай и пирогом, а она читает ему сказки. Он ложится спать и тихо сопит, укутавшись в одеяло, свернувшись под ним калачиком. Она оставляет кусок пирога на прикроватной тумбочке, а сама спит на кресле, засыпая с книгой в руках. Каждый раз, когда он уходит в большой мир, она обнимает его крепко-крепко, но подушечками пальцев чувствует, как в лапах начинает формироваться шар энергии. Но ребенок уходит от нее, а дверь громко хлопает. Флауи снова приходит и кричит, а она вновь просыпается под фотографиями и плачет, уже и не зная, был это сон или явь.