Не отпускай мою руку

POV Илья — Прости меня, — срывается с моих губ между поцелуями, когда она на секунду отстраняется, чтобы перевести дыхание. — Прости… — И ты, — повторяет она, лишь крепче прижимаясь ко мне и с новой силой впиваясь в мои губы. Под ее натиском я отступаю, натыкаясь на парту, оказавшуюся такой удачной опорой. Время замерло, застыло, а пространство сузилось вокруг нас и закольцевалось в моменте, когда наши губы соприкасаются, когда ее язык бегло касается моего, когда между нами разряд пробегает за разрядом, примагничивая наши тела друг к другу. — Я познакомлю тебя с друзьями, если ты этого хочешь, — произношу я то, что так хотел ей сказать с того самого дня, отрываясь от ее губ и переводя дыхание. Она лишь качает головой, слабо улыбаясь припухшими от поцелуев губами и пробегает взглядом по моему лицу. — Не нужно, — наконец отвечает она. — Это было глупое предложение. — Нет, не глупое, — ее улыбка становится заметнее. — С моим лучшим другом ты уже знакома, а остальные это так… Скорее знакомые. Как насчет субботы? — Я же сказала… — начинает она, но я, склонившись, прижимаюсь к ее губам своими, не давая закончить. — В субботу? — повторяю я, отстраняясь. — Нет, я… И снова я проделываю то же самое, целую ее, не желая получать отказ, пока она не начинает смеяться. — Илья… — снова поцелуй. — Хватит… — снова захватываю ее нижнюю губу между зубов. — Стой… Ладно! Она смеется, легонько хлопая меня ладошками в грудь, а я, с трудом подавляя внутреннее ликование, рассматриваю ее раскрасневшееся улыбающееся личико. Вот бы всегда видеть ее такой. Счастливой. — В субботу приходи ко мне, и я тебя со всеми познакомлю, идет? Наигранно задумчиво морщит лоб, поджимает губы, поигрывая ямочками на щеках, но я-то знаю, что она уже согласна. — Мм… Хорошо, — Аннушка кивает, а затем ее взгляд падает на настенные часы. — Мне пора, Стася ждет. — Ждет? — насколько я помню, эта девчонка всегда убегает раньше, чем успевает прозвенеть звонок с последнего урока. — Да, караулит наш покой, — Аня кивает на дверь. — Я пообещала купить ей киндер, — шепотом добавляет она и, многозначительно приподняв бровь, делает шаг к двери, но я успеваю ухватить ее за запястье, притягивая обратно к себе. — А как же поцелуй любимому учителю на прощание? — Осторожнее, Илья Андреевич, — произносит она мне в губы, шутливо похлопывая меня по руке. — Как бы в привычку не вошло. И выскальзывает из моих объятий, даря лишь быстрый искристый взгляд перед тем, как выпорхнуть за дверь. Чертовка. POV Аннушка — И что, ты пойдешь? — спрашивает Стася, с аппетитом уплетая уже вторую половинку киндера, что я ей купила за помощь. Она бы и без него выручила, но так я не чувствовала себя должной. — Почему бы и нет, — пожимаю я плечами, неосознанно поднимая глаза к серому небу, низко висящему над городом. Хорошо, что дождь кончился. — Потом расскажешь, — она бросает на меня проницательный взгляд. — Как ты? — Как обычно, — я хмурюсь, не понимая, чем вызвано ее беспокойство. Да, я только что вышла из больницы, но почему-то мне казалось, что ее вопрос гораздо глубже, чем о моем физическом самочувствии. Мне казалось, она видит меня насквозь, и она видела. Она видела эту пустоту, до краев заполненную непонятной, а оттого игнорируемой мной самой болью. — Ты какая-то подавленная, — выдает она небрежным тоном, словно это не так уж важно, но взгляд ее оставался серьезным, дающим понять, что это действительно важно. — Сильнее, чем обычно. Внутри меня что-то вспыхивает, взрывается, как неправильно нагретая колба, впивается осколками в легкие, не давая сделать полноценный вдох. Что-то сопротивляется этому разговору, но отчаянно хочет вырваться наружу, превращаясь в уже ставшее привычным раздражение. — Я не знаю, — отмахиваюсь я и прибавляю шаг. — А я знаю, — не отстает Стася, догоняя меня и подстраиваясь под мой шаг. — У тебя депрессия. — Что? — я резко останавливаюсь так, что шедший позади человек едва в меня не врезается, и меня спасает лишь то, что Стася успевает вовремя меня выдернуть с тротуара. — Депрессия, — повторяет она, все еще придерживая меня за локоть. Несколько секунд я рассматриваю ее лицо. Серые свинцовые глаза, как раз под стать небу, черные волосы, небрежно падающие на лоб, легкая горбинка на носу, обветренные и искусанные, совсем как у меня, губы. Почему она это говорит? Почему именно сейчас? И самое главное, откуда ей знать, что я чувствую, если я сама этого не понимаю? — Нет, — я качаю головой, не желая принимать ее слова. — Нет у меня никакой депрессии. Если бы она была, я бы это знала, я бы это поняла и почувствовала, но… Всегда всплывает какое-то «но», которое я не могу игнорировать, которое жирным знаком вопроса висит прямо перед глазами, от которого никуда не деться, которое заставляет думать и обдумывать, снова и снова. — Это не плохо, Ань, — тихо говорит Станислава, заставляя меня поднять на нее взгляд. — Я, конечно, могу ошибаться, но… — Но, — я усмехаюсь, злобно, ядовито, так непохоже на меня. — Просто если тебе нужно, ты всегда можешь поговорить со мной. Ее глаза, всегда такие холодные, словно лезвия, спокойные и тяжелые, теперь смотрели с несвойственной им мягкостью и заботой, от которых начинало ныть где-то под ложечкой. — Все в порядке, — проглотив внезапно возникнувшее чувство вины, выдавливаю я и вздыхаю. — Идем, а то дождь снова начнется. Дождь и правда начался. Он шел весь вечер, барабаня по козырьку, по оконному стеклу, стекая по нему крупными каплями, затевающими свою вечную гонку вниз, в которой никогда не будет победителя. Лежа на кровати, я наблюдала, как медленно плывут тучи по небу, как тусклый мрачный день постепенно перетекает в не менее мрачные сумерки, а затем сменяется ночью с ее зажженными фонарями, морозными дыханием и тихим шелестом дождя по желтеющим листьям. Может, Стася, как всегда, права? Иначе, как объяснить эту тяжесть в груди, прямо по центру, между двух половинок ребер? Почему там постоянно что-то то сжимается, то разрастается до размеров Солнечной Системы, так что становится невыносимо держать это в себе, оно рвется наружу, разрывает изнутри, просит кричать, а потом, словно не найдя выход, снова уменьшается, блокируя доступ кислороду? Почему мне постоянно так больно? Рука сама собой тянется к телефону и раньше, чем я успеваю подумать над правильностью происходящего, я уже набираю номер Ильи и прижимаю телефон к уху, ожидая ответа. — Аня, что случилось? — доносится из динамиков обеспокоенный голос, заставляющий меня улыбнуться. — И тебе привет, — отвечаю я, вмиг ощущая облегчение. — Что делаешь? — Рабо-отаю, — тянет он, но тон все еще настороженный. — У тебя все в порядке? — Да, просто решила позвонить, — пожимаю плечами, будто он может меня видеть. — А ты чем занимаешься? — даже через трубку я слышу, что он улыбается. Представляю себе его лицо, и меня накрывает одно желание — чтобы он оказался рядом. — Э-э, я читала, — вру я, не желая признаваться в том, что несколько часов подряд пялилась в окно и даже не включила свет. — Не хочешь поговорить? — Я весь твой, — слышу на фоне шорох листов и догадываюсь, что он отложил работу. — Что делала после школы? Если откинуть мысль, что я разговариваю со своим учителем, который на восемь лет меня старше, то это были вполне безобидные и даже приятные вечерние разговоры, плавно переходящие в ночные, и я зачастую обнаруживала себя, уснувшей с телефоном возле уха с незавершенным вызовом. К счастью, эти мысли посещали мою голову все реже и реже, пока происходящее окончательно не вошло в привычный уклад жизни, становясь своеобразной нормой наших взаимоотношений. Мы не разговаривали о том, что происходит между нами, просто вели себя как парочка влюбленных, но, честно сказать, я не могла понять, что именно я испытываю к этому человеку. Мне было приятно ловить на себе его взгляд, сердце волнительно трепетало в груди, когда он, слегка прищурившись, едва заметно кивал, скривив губы в подобие улыбки. Когда я шла по коридору, испытывала тот же трепет, предвкушая, как он посмотрит на меня, если мы вдруг неожиданно столкнемся, и сердцебиение каждый раз ускорялось, стоило мне приблизиться к очередному углу — вдруг за поворотом окажется он. Каждый раз я с нетерпением ждала конца урока истории, тогда я смогу задержаться под предлогом… не важно под каким предлогом и, едва закроется дверь за последним моим одноклассником, смогу подойти к Илье, обнять его и получить быстрый, но жаркий поцелуй, от которого по спине пробежит целый табун маленьких колких мурашек. — Сейчас кто-то зайдет… — бормотала я, когда он, пресекая мои попытки уйти, ловил меня за руку и притягивал к себе, прижимаясь губами к моим губам. — Пусть заходят, — небрежно отмахивался он. — Они нас увидят, — не унималась я, но мои руки все же обвивались вокруг его шеи, я привставала на цыпочки и прижималась к нему всем телом, чувствуя сквозь одежду его эрекцию. Мне нравилась эта реакция его тела на меня. Нравилось осознавать, что, пусть он об этом не говорит, его тело хочет большего, хочет меня, и от этого осознания внизу живота начинало приятно потягивать. — Пусть видят… — шептал он, сжимая пальцами мою талию. Уверена, в эти моменты он думал лишь о том, как было бы здорово оказаться сейчас совершенно одним, запертыми в школе. К слову, когда мы проводили время наедине у него дома, он все же не позволял себе ничего лишнего, что я могла бы счесть вольностью. Мы целовались, как раньше, его руки иногда проскальзывали под мою футболку, нежно поглаживая обнаженную кожу, которая тут же покрывалась мурашками, но никогда он не поднимался выше и не опускался ниже условно проведенной линии дозволенного. А мне хотелось. Иногда мне безумно, на каком-то животном подсознательном уровне хотелось, чтобы он бесцеремонно стянул с меня одежду, залез под юбку, повалил на диван… Но он всегда был предельно сдержанным, и время от времени я замечала, с каким трудом ему это дается. По дикому блеску в глазах, по пересохшим губам, по часто и тяжело вздымающейся груди и хрипловатому шепоту: «Стой, Аня», я понимала — еще несколько секунд, и он пойдет дальше. И зайдет так далеко, насколько это возможно, пока сделанное не окажется непоправимым. И мне так отчаянно хотелось сорвать с него эту маску сдержанности, хотелось увидеть его необузданную природную страсть, с какой он, вероятно, целовал уже немало девушек, о которых я, кстати, тоже старалась не думать. В субботу я проснулась с глухо бьющимся где-то в горле сердцем и тревогой — сегодня мне предстоит познакомиться с друзьями Ильи, которые, очевидно, тоже намного старше меня. Не знаю, как они на меня отреагируют. Большая часть дня ушла у меня на то, чтобы собраться. Я наносила макияж, смотрела в зеркало, а затем яростно стирала его, сочтя не подходящим для такого важного мероприятия. И с каждым разом раздражение во мне закипало все сильнее, пока я, наконец, не швырнула со всей силы в стену подводку, не желающую рисовать мне ровные стрелки. Обойдусь без них. К четырем часам, глядя на себя, я более менее удовлетворилась своим внешним видом. Легкий, как обычно, макияж, волосы, завитые в крупные, не слишком тугие локоны забраны и скреплены на затылке крабиком, образуя подобие полухвоста. Из одежды я выбрала простые голубые джинсы и бежевый кашемировый пуловер. Вроде бы, выгляжу не как школьница. Хотя, кого я пытаюсь обмануть… В половину пятого от Ильи приходит сообщение, что скоро подъедет любезно вызванное им такси, и я впопыхах скидываю в сумочку телефон, ключи, картхолдер, зачем-то прихватываю зарядку без блока питания и, накинув на плечи пальто и влетев в ботинки, решая зашнуровать в машине по дороге, выбегаю из дома. Папе я соврала, что иду к подруге делать домашнее задание, воспользовавшись тем, что после выхода из больницы вопрос о моем домашнем аресте больше так и не всплыл. По всей видимости, папа решил, что двухнедельного заточения в больнице более чем хватило для моей бедной истосковавшейся по общению со сверстниками натуры. С колотящимся сердцем я поднимаюсь на лифте, дохожу до двери квартиры Ильи и замираю, пытаясь набраться смелости. Из квартиры доносятся чьи-то оживленные голоса, и мне страшно настолько, что я мечтаю лишь о том, чтобы провалиться сейчас сквозь пол на пару этажей ниже и сбежать, проклиная тот день, когда я заговорила на тему знакомства с друзьями. Дернул же черт за язык. Делаю глубокий вдох, на мгновение прикрывая глаза, и нажимаю на звонок.