Не отпускай мою руку

POV Илюша Гера заявился ко мне неожиданно и без приглашения, как всегда. Мы были не из тех друзей, что ежедневно списываются или созваниваются, рассказывают друг другу новости и делятся мельчайшими подробностями своей жизни, нет. Мы дружили уже достаточно долго, чтобы для поддержания дружбы требовались постоянные переписки, нашу дружбу не нужно было поддерживать, она существовала уже фундаментально и априори, отдельно от нас и одновременно внутри каждого. Мы привыкли к привычкам друг друга, знали их наизусть, приняли их целиком и полностью и в какой-то степени даже смирились. Я именно смирился с тем, что Гера предпочитал вместо звонка по телефону использовать звонок на моей двери, оповещая о своем приходе самим своим приходом. — Куда пропал? — без приветствия начинает он, едва я отворяю перед ним дверь и отступаю назад, давая ему пройти внутрь. — Уже больше недели от тебя никаких вестей, я думал, ты умер. — Ты всегда думаешь, что я умер, — отвечаю я, глядя, как друг стаскивает с себя ботинки и кидает пальто на вешалку так, что оно падает и утаскивает за собой пару моих курток. — Пардон, — извиняется он, поднимая вещи. — Как дела? — Пойдет, — пожимаю плечами, но Гера слишком хорошо меня знает, и его не может обмануть даже моя ухмылка, небрежно натянутая на губы. — Так, выкладывай, — он хмурится, вглядываясь мне в лицо. — С Аней что-то? — Ничего от тебя не скроешь, — усмехаюсь я. — Проходи. Довольно странная картина: двое взрослых парней сидят на кухне за столом друг напротив друга, у каждого в руке по чашке с чаем, и разговаривают о жизни. Такое можно увидеть, когда вместо чая в стаканах налито что-то покрепче. Одна деталь, меняющая восприятие. — Она хочет переспать, — я долго не мог подобрать слова, чтобы рассказать о том, что меня беспокоит, поэтому сделал то же, что делал всегда — сказал обо всем прямо, без намеков и предисловий, без подводок и вступлений. — И?.. — Гера непонимающе поднимает брови. — Ты ведь этого и хотел, нет? — Да… то есть, нет, я… — черт возьми, да с каких пор я обсуждаю такие вопросы с другом? И с каких пор я не могу ничего сказать? — Я хотел, но я… не могу. Вот он, момент, когда на тебя смотрят, как на сумасшедшего. Оценивающе: он свихнулся или это еще поправимо? — Почему не можешь? — непонимания на лице Геры становится все больше, а я все меньше хочу говорить об этом. Поначалу мне казалось, что если я с ним смогу это обсудить, то и проблема решится, но теперь проблема казалась мне несуществующей, вымышленной, будто я действительно сошел с ума, а потому окружающие, даже мой лучший друг, не в силах понять того, что я испытываю. Тени, которые я видел, видел только я. — Просто я ее люблю, — выдавил я, глядя в столешницу, будто на ней могли вдруг выступить ответы на мои вопросы, которые разрешили бы мои сомнения. — И когда это мешало кому-то заняться сексом? — от слова «секс» я поморщился, будто меня ударили по больному месту. Почему-то это слово было несовместимо в моей голове с образом Аннушки. Почему-то оно оскверняло ее, как пятно жира на белой ткани. — Просто… понимаешь, — из моей груди сам собой вырвался тяжелый вздох, больше напоминающий стон умирающего, я с силой потер лицо ладонями и так их и оставил там, надавливая на глаза пальцами. — Каждый раз, когда дело доходит до этого, в моей голове всплывает наш с тобой разговор, тот, когда… ты сказал мне ее соблазнить, и я… твою мать! Это идиотизм. — Согласен, — спокойно отвечает Гера, и я рад, что не вижу его лица. — Просто мне кажется, что я ее предаю, что ли, — продолжаю я. — Как будто мне от нее нужен только секс. — Но ведь это не так? — будничным тоном возражает друг. — Конечно, нет! Я люблю ее, — повторяю я, как будто только в этих словах содержится весь смысл всего того, что я имел в виду. — Amantes sunt amentes*, — пробормотал Гера себе под нос, и я поднял на него озадаченный взгляд. — Чего? — Забей, — отмахивается он, тряхнув головой, и его прежде задумчивый взгляд вновь приобрел привычное задорно-веселое выражение, и в нем заплескались, как рыбки, озорные искорки. — Так вы с ней говорили о сексе, я правильно понял? — Да, она сама подняла эту тему, — фраза Геры вмиг улетучивается из моей головы, и я возвращаюсь к волнующему меня вопросу. — А твоя девочка та еще штучка, а? — он усмехается. — Сам был в шоке, — признаюсь я, вспоминая, как она, пряча лицо в плед, стесняясь и явно краснея, но все же говорила о том, чего она хочет. Хочет, она хочет меня. — Ты идиот, — говорит Гера, и на этот раз в его голосе нет усмешки. — Она сказала тебе, что хочет тебя, ждет этого, а ты ее постоянно отталкиваешь, ты хоть понимаешь, что она подумает? К тому моменту, как он закончил свою речь, я уже понял. Понял и осознал весь ужас мной содеянного. — Она думает, ты ее не хочешь! — воскликнул Гера, ударяя меня словами, как хлыстом. — Женщинам, даже маленьким, важно чувствовать себя желанными. — Твою мать, — только и смог выдавить я, и сами собой перед глазами всплывали воспоминания, как картинки. Горевший и сразу же потухший взгляд Аннушки, когда я отстранялся. Спрятанное в глубине ее голубых льдистых глаз разочарование. Ее нахмуренные брови и залегшая меж них морщинка, поджатые губы. Как она задумчиво смотрела на меня, о чем-то размышляя, пока думала, что я не вижу. Все складывалось по маленьким крупицам в единую картину большого идиотизма. — Тебе нужно сейчас же поехать к ней, — как будто подводя итог, говорит Гера и поднимается с места, выжидающе уставившись на меня. — Чего сидишь? — У нее отец дома, — с досадой отвечаю я, ведь мое единственное на данный момент желание полностью совпадает с выводом, подведенным Герой. — Я не могу заявиться к нему со словами: «Здравствуйте, я пришел лишить невинности вашу дочь, не могли бы вы выйти?» — О-о, так ты у нее первый? Мои поздравления, — театрально тянет Гера, похлопывая меня по плечу. — Заткнись, пожалуйста. — Ладно, ладно, — посмеиваясь, он поднимает руки вверх. — Пошли в бар? Секунда мне потребовалась, чтобы принять решение. Честно признаться, я даже и не думал, ведь только что у меня открылись глаза, сомнения почти исчезли, и теперь я четко знал, что мне делать. Это меня окрыляло и заставляло улыбаться. — Давай. Прийти на празднование Хэллоуина я, несмотря на ярые протесты Аннушки, все же согласился. Когда на уроке Маша Смирнова, елейно улыбаясь и играя ямочками, спросила меня, приду ли я на вечеринку, и я утвердительно кивнул, Анна метнула в меня настолько ледяной укоризненный взгляд, что я чуть было не примерз к своему учительскому стулу сию же секунду. Оставшуюся часть урока она на меня ни разу не взглянула, старательно игнорируя мое существование, как всегда вырисовывала что-то на полях тетради, глядела в окно, на доску, сквозь меня, но на меня — ни в коем случае, будто меня вообще не было, а после урока, когда она проходила мимо моего стола, ее рюкзак, висящий на одном плече, как бы случайно соскользнул и увесисто стукнул меня по плечу. Она же, вздернув подбородок и надменно приподняв брови, удалилась, не потрудившись извиниться даже для виду. Глупая девочка, так переживает, как бы о нас кто-то не узнал и не догадался, а сама так открыто демонстрирует свое особое отношение к учителю. Тем вечером она не ответила ни на один мой звонок и ни на одно сообщение. Я не переживал, зная, что Аннушка вовсе на меня не обиделась, просто таким образом она показывает свое неодобрение принятого мной решения, и завтра она оттает и снова будет мне украдкой улыбаться в коридорах, цепляясь взглядом за мое лицо, задерживаясь на нем дольше, чем на остальных лицах. Это была увлекательная игра. Наши взгляды сталкивались, словно притянутые магниты, и стремительно отскакивали друг от друга, как встретившиеся в полете теннисные мячи, ударяясь о стены, потолок, пол, а затем снова, на мгновение возвращались на прежнюю позицию. Всего лишь одно маленькое мгновение, но оно значило для нас все. Праздник решили провести в фойе школы, ребят было много, и ни в одни кабинет мы бы не поместились, а задействовать актовый зал было разрешено только в Новый Год. В школе меня встретили несколько человек, украшавших помещение для праздника, и они очень обрадовались моему появлению. — Илья Андреевич! — ко мне тут же подскочила Маша (куда же без нее). — Ух ты, Вы Дракула? — Без костюма мне запретили сюда приходить, так что… — я сдержанно улыбнулся, обводя взглядом фойе, где уже были развешаны вырезанные из картона и окрашенные в черный фигурки летучих мышей и пауков, а с потолка свисали куски тюля, имитируя паутину. — Здорово получилось. — Спасибо, — Маша улыбается, опуская глаза. — Вам идут красные глаза, Вы прям как… кто-то из братьев Сальваторе. Я улыбаюсь краешком губ в знак благодарности за комплимент, а сам проклинаю эти самые красные линзы, от которых у меня адски болели глаза, будто в низ насыпали песка. — Нужна помощь? — спрашиваю я, замечая, как девочки из параллельного класса несут парту, подхватив ее с двух сторон. — Да, было бы здорово, — соглашается Маша, и в ее лице мелькает нечто, похожее на… смущение? Должно быть, мне показалось, ведь она никогда не была в числе учениц, безуспешно строящих мне глазки. Я помог ребятам перетаскать парты и выставить их в фойе так, чтобы было удобно устроить шведский стол, а девочки принялись расставлять на них украшения и раскладывать салфетки. К пяти часам стали подтягиваться другие ребята в разнообразных костюмах и приносить еду, а я то и дело поглядывал на дверь в ожидании той, ради кого пришел сюда. Уже все собрались, заиграла музыка, потух основной свет, и множество декоративных свечей и светильников в виде тыкв засияли по всему фойе, а Аннушки и Стаси все не было. Может быть, они решили не ходить? Нет, она бы точно предупредила меня… — Илья Андреевич, — окликнул меня тихий голос сзади и, обернувшись, я увидел Ирину Аркадьевну, учительницу английского в средних классах. Она была в черном платье с пышной юбкой, гораздо короче тех, что носят обычно учительницы в повседневной жизни, а на голове покоилась остроконечная ведьминская шляпа, чуть сдвинутая набекрень. — Здравствуйте, — поздоровался я и натянул на губы свою привычную вежливую улыбку, с какой обычно общался с другими учителями. — Не хотите присоединиться к нам? — спросила она, отвечая на мою улыбку, и жестом указала на стол, где сидели еще трое учителей, согласившихся прийти. — Да, конечно, — согласно киваю я и, бросив еще один взгляд на дверь, следую за Ириной к учительскому столу. Она с самого первого дня, как я пришел в эту школу, начала опускать взгляд, разговаривая со мной, прятала смущенную улыбку, а ее щеки заливал румянец, стоило мне на нее посмотреть. Да, разумеется, она была привлекательной, стройная, с длинными ногами и тонкой талией, с миловидным лицом и большими оленьими глазами, сиявшими добротой. И я мог бы ответить ей взаимностью на ее интерес, вот только она никогда не была мне интересна. И теперь она сидела рядом со мной на соседнем стуле и, склонившись, рассказывала что-то мне почти на ухо, перекрикивая музыку, а мой взгляд был по-прежнему прикован к двери в ожидании предмета моего воздыхания, и ни единого слова, сказанного Ириной Аркадьевной, я не слышал. Внезапно музыка сменилась на более медленную и спокойную, будто мы попали в сказку, и вокруг нас вот-вот должны были полететь феи и поплыть ладьи, управляемые прекрасными эльфами со сверкающими волосами и сияющей кожей, и в этот самый момент, будто все это время шло в ожидании его, и вот он настал, открылась дверь, и в нее вошла Аннушка, а следом за ней, как личный секьюрити, — Санислава. Весь мир перестал существовать, словно кто-то выключил свет, погасил луну и звезды, и единственным источником света для меня стала плывущая от двери по фойе девушка. На ней было короткое черное платье с открытыми плечами, с которых спадали длинные, почти до пола, полупрозрачные вуалевые ленты, давая ей некоторое сходство с летучей мышью, на ногах — черные туфли почти без каблука, вокруг тонкой лодыжки, как змейки, обвились ремешки. Она накрутила волосы мелкими кудрями, так что теперь они спадали на обнаженные плечи пышной гривой, что безумно, безмерно ей шло. Никогда раньше я не видел ее с такой прической, а теперь не мог наглядеться. И что более всего меня поразило — ее глаза тоже сияли красным пламенем в отблеске свечей и лампочек, как и мои. Мы не сговаривались. На этой вечеринке не было больше вампиров, кроме нас двоих несмотря на то, что этот костям считается самым популярным для Хэллоуина. Аннушка, осмотревшись, заметила меня, а затем ее взгляд уперся, будто споткнулся о сидящую рядом со мной Ирину Аркадьевну. На мгновение в нем мелькнуло замешательство. Не взглянув больше на меня, она отвернулась. К реальности меня возвращает голос Ирины Аркадьевны, звучащий прямо над моим ухом. Я растерянно моргаю и поворачиваюсь к ней, силясь вспомнить, что она такое мне говорила, но, честно признаться, я даже не слышал. — Пойдемте танцевать? — спрашивает она, и ее оленьи карие глаза влажно поблескивают. Она смотрит с надеждой, но смущенно, будто боится неминуемого отказа, будто упрашивает хотя бы придумать отговорку, хоть что-то… — Что? Теперь я понимаю, о чем говорила Аннушка, когда просила меня не ходить. И теперь, когда я вынужден сидеть за столом учителей, не имея даже малейшей возможности приблизиться к своей мисс-дракуле, я понимаю, что согласиться — было плохой идеей.