Не отпускай мою руку

POV Аннушка Ноябрь был холодной серой промозглостью, как бесконечные свинцовые тучи, нависшие над городом. Он словно застрял где-то между осенью и зимой, когда все яркие краски уже сошли и лежали на глинистой земле мокрыми подгнившими лохмотьями, когда уже «не», но и еще «не». Ноябрь был холодным ветром, дующим с Севера, пронизывающим насквозь, заставляющим жаться и кутаться, но не оставляющим ни шанса укрыться от него. Он выворачивал зонты и души. Все ждали снега, но после тех крупиц в самом начале месяца, шел лишь дождь. Такой же ледяной, мелко-моросящий, больше похожий на туман или мокрое одеяло. От него промокаешь мгновенно и полностью. Ноябрь был растекшимся макияжем, трещинами на искусанных губах, обветренными руками, которые следовало бы поглубже прятать в карманах. Это был тот самый месяц, когда все выглядели одинаково – одинаково испорченные прически и прилипшие к мокрому лицу волосы. Все – как уличные ободранные кошки. Учиться становилось невыносимо сложно – не из-за того унижения, какому меня подвергли одноклассники, и даже не из-за повторного унижения от осознания, что человек, ради которого я так яростно сражалась не был готов вступить в ответный бой за меня, - сложности возникали из-за окутавшей все темноты. В буквальном смысле. Световой день становился все короче, солнце не показывалось уже три недели, мы просыпались в темноте, уроки начинались в темноте, к десяти слегла светало, а в четыре часа уже зажигались фонари. В ноябре я проклинала, что живу в Петербурге. В этом году для мня ноябрь был, к тому же, войной. Не самым ее пиком, не полем боя, а скорее – тем мгновением затишья, когда смолкал рокот орудий, армии укрывались в окопах зализывать раны и считать потери, и все вокруг замирало в ожидании чего-то. Чего ждать, тоже никто не знал, ведь в равной степени вероятным было любое развитие событий: в любую секунду могло прийти предложение о подписании мирного соглашения или же мог раздаться оглушительный взрыв вражеской пушки, и их снаряд, разносящий все в радиусе десятков метров, упадет прямиком на тебя. Все надеялись на мирное соглашение, но готовились к взрыву. И где-то вокруг меня точно велась война. Я знала это по взгляду Стаси, всегда настороженному, полному готовности, по напряжению в ее руках, даже по тому, как она сидела. Ее поза, раньше всегда расслабленная – теперь была похожа на пружину под давлением, в любой момент норовящую вскочить и дать отпор. Это было мое сражение, которое она вела за меня, в одиночку. Я оказалась ни на что не годным бойцом. Единственная война, в которой я принимала участие и с переменным успехом одерживала победу – была война с самой собой. Вернее – с той слабой и бесхарактерной, на мой взгляд, частичкой меня, которая жила где-то в глубине моей души, укрытая в сотворенной персонально для нее камере пыток. Я грубо затыкала ей рот, стоило ей высунуть кончик носа из своего уголка с намерением жалобно заскулить, пинком загоняла ее обратно в угол, где ей самое место. Я бы хотела ее изгнать вовсе, но могла лишь запугать и запереть. Эту часть моей души, и без того уязвимую, я безжалостно избивала каждый раз, как она давала о себе знать слезами на моих щеках, я орала на ее всеми ужасными словами, какие знала, рычала и впивалась ногтями ей в кожу, царапая лицо. А потом выла от злости и бессилия, что не могу ее заткнуть. Если бы я хоть раз на нее взглянула, то увидела бы истощенное бледное существо, скрючившееся в страхе на грязном холодном полу, избитое и измученное, с растрепанными слежавшимися волосами и взглядом загнанного животного, осознающего свою обреченность на смерть, но все еще совершающего попытки воззвать к милосердию тирана. И у этого существа было мое лицо. Может, поэтому я так ее ненавидела. И поэтому не открывала глаза, занося руку для очередного удара. Ее бы обнять. Но уж слишком я ненавидела слабость. Я решительно не понимала своего состояния и сущности испытываемых мной эмоций. Я трактовала их как злость. Я злилась на своих никчемных одноклассников, злилась на себя за то, что потеряла бдительность в момент, когда нужно было быть начеку, злилась на Илью за то, что он меня подвел, снова на себя, потому что полагалась на него сильнее, чем следовало. Да, в большей степени я злилась на саму себя. Чувства, что я сейчас испытывала были схожи с теми, что я переживала после смерти мамы. Я злилась, но было что-то еще, что-то под злостью, что я скрыла так тщательно, что даже сама не могла увидеть и понять. Но Стася все видела, мы не говорили об этом, но по ее взгляду, направленному куда-то вглубь меня, я знала – она понимает. Поэтому она не докучала мне вопросами: «что с тобой происходит?» и «как ты себя чувствуешь?». Она прищуривалась, бросая на меня быстрый сканирующий взгляд и понимала. Поэтому на нее я не злилась. Знала, что не имею права. - Не понимаю, зачем тебе это надо, - ворчала Стася, то и дело дергая воротник рубашки, и без того ей непривычный, так еще и застегнутый на все пуговицы. – Все же нормально было… - Так будет лучше, - сухо отвечала я. – Папе будет спокойнее, если он будет знать, с кем я провожу время. Не трогай, - раздраженно шлепнула ее по руке, оттягивающей злополучный воротник. - Ты уверена, что ему будет спокойнее? – Стася иронично выгнула бровь, украшенную пирсингом. Лучше бы она его сняла… - Да, - киваю и тянусь, поправляя подруге волосы. Я убила добрые два часа, пытаясь сотворить хоть что-то приличное и напоминающее укладку из ее вороньего хаоса на голове прежде, чем поняла, что этот самый хаос кропотливо создавался ножницами парикмахера именно затем, чтобы при любых обстоятельствах оставаться хаосом. Мы вышли из лифта и замерли возле двери в мою квартиру. Я последний раз обвела глазами подругу, придирчиво отмечая выбившиеся на лоб черные пряди, помявшийся от бесконечного дерганья воротник рубашки, ее обгрызенные ногти, запинаясь взглядом о пирсинг на лице и обветренные губы. - Чувствую себя, как на смотринах, - недовольно бубнит она и бегло окидывает себя взглядом сверху вниз. – Я на себя похожа… - Это к лучшему, - Стася улавливает нотку иронии в моем безжизненном голосе и улыбается краешком губ. – Не волнуйся и будь собой. Хотя… - я на мгновение задумываюсь. – Нет, постарайся быть вежливой. И Стася действительно постаралась. Как только мы вошли в квартиру, она преобразилась настолько, что если бы мы встретились где-то в другом месте, я бы наверняка подумала, будто подруга все это время скрывала от меня своего близнеца. Она была учтивой и, как я и просила, вежливой, разговаривала сдержанно, и речь ее была на удивление… изысканной, без привычных мне нагловатых интонаций и сквозящей в каждой фразе иронии. - Аня очень мне помогла. Подтянула меня по некоторым предметам, с которыми у меня возникали сложности, а теперь мы вместе готовимся к экзаменам, - говорила Станислава, мягко улыбаясь и простодушно хлопая ресницами. Глядя на эту картину, я с трудом сдержалась, чтобы не фыркнуть, настолько это выглядело абсурдно. – Я безмерно ей благодарна. Даже внешне Стася выглядела совсем иначе. Ее плечи, изменяя обычаю, расправились, отчего осанка приобрела черты благородства, на столе лежали только кисти рук, и мне было крайне непривычно видеть ее такой. Воспитание и хорошие манеры, вбиваемые в нее с самого малолетства, все же были неискоренимы, сколько бы она ни старалась от них избавиться, и в данном случае я была этому только рада. - Куда планируешь поступать после окончания школы? – спросил папа беззаботным тоном, но я-то знала, что ответ на этот вопрос станет решающим в составлении мнения о моей подруге. Я напряглась, обеспокоенно глядя на Стасю. Эту темы мы с ней не затрагивали при подготовке к знакомству с отцом, я больше придавала значения тому, как она будет выглядеть, и теперь проклинала себя за это. Сейчас он ее потопит. На мгновение в ее глазах мелькнула растерянность, которую она быстро сморгнула, возвращая на место уверенное выражение лица. - Я думала пойти на экономический. Господи, я поставлю памятник этой чертовой актрисе за правдоподобную игру и превосходную память. - Экономический? – папа удивленно поднял брови. – А вот Анна почему-то не горит желанием туда поступать, - и одарил меня осуждающим взглядом. - Правда?! – Стася театрально вскинула брови и перевела на меня точно такой же взгляд. Что здесь происходит? – В таком случае, нам будет, что обсудить в ближайшее время. - Буду весьма признателен, - ответил папа и снова переключил все внимание на новый для него объект, явно вызывающий его одобрение. – Я тоже работаю в этой сфере, у меня своя небольшая компания… И он пускается в долгие рассуждения о том, как было бы славно, отучись я тоже на экономиста, ведь в таком случае я бы смогла унаследовать и продолжить его дело. Я все это уже слышала и не один раз. На самом деле, было бы умно поступить именно так, как он хочет, ведь тогда мне не придется ничего строить самой, я возьму уже готовое дело, и никогда ни в чем не буду нуждаться, но… Если я поступлю так, то мне придется прожить не свою жизнь, а ту, которую заранее для меня приготовили. И не факт, что я останусь ей довольна. После затянувшегося и крайне удачного ужина папа уводит Стасю в кабинет, чтобы показать свою коллекцию монет. Я медленно плетусь за ними, даже несколько озадаченная, что все так хорошо складывается. Я ожидала бури, землетрясения, чего угодно, но никак не зажегшейся дружбы между моим отцом и Станиславой. Его даже пирсинг не смутил. Около девяти вечера я вежливо замечаю, что пора расходиться и, подождав, пока они тепло распрощаются, выталкиваю Стасю из квартиры, захлопывая за нами дверь. Только оказавшись в подъезде вне досягаемости проницательного взгляда папы я понимаю, насколько была напряжена все это время. - Клевый у тебя батя, - изрекает Стася в вернувшейся к ней привычной манере общения. – Предложил после ВУЗа устроиться к нему в компанию. - Вот и отлично, сделает тебя преемницей и отцепится от меня, - язвительно отзываюсь я. Раздражение роем противных насекомых толпилось в груди, царапалось тысячами маленьких ножек, чесалось миллионами блестящих черных крылышек. Я сглотнула в попытке засунуть его куда подальше, но от глаз подруги не может укрыться буквально ничего. Она озадаченно хмурится, замирая перед закрытыми дверями лифта. - Все же прошло хорошо, ты чего? – легонько толкает меня плечом. - Я не… я не знаю, - тяжело вздыхаю я, опуская голову. – Я рада, что ты поладила с моим отцом… - Теперь он точно не будет возражать, когда мы будем тусоваться вместе, - нарочито жизнерадостно произносит Стася, и меня ее тон немного успокаивает. – Спрячь иголки, кактус, мне еще читать тебе лекцию о целесообразности поступления в экономический. - Не сегодня, пожалуйста, - я вымученно улыбаюсь, но и это выглядит, как продолжение шутки. – Ты сегодня была такой… будто тебя мои родители воспитывали. Она усмехается на мою реплику, лифт издает приветственный «дзинь» и распахивает свои раздвижные блестящие двери. Станислава заходит внутрь и останавливается, придерживая ладонью одну из дверей, бросает на меня задумчивый взгляд. - Это с нами навсегда, пупсик, - глухо изрекает она. – Как бы мы от этого ни бежали, - и убирает руку, раньше, чем я успеваю что-то ответить. Двери закрываются, разрывая наши пересеченные взгляды, и чем дальше вниз спускается лифт, унося мою подругу прочь, тем сильнее сжимаются вокруг моей грудной клетки тиски печали. Последнее время это ощущение стало привычным, стоит мне остаться наедине с собой. Я возвращаюсь домой, намереваясь пройти прямиком в свою комнату, но голос папы окликает меня из кабинета, и я, немного помявшись на пороге, вхожу в ярко освещенную комнату. Папа сидит за столом, на нем нет очков – значит, не работал, просто ждал моего возвращения. Он выглядел задумчивым, я бы даже сказала меланхоличным, и я поняла, что он явно настроен на разговор по душам. - Станислава - весьма интересный персонаж, - начинает он, взглядом предлагая мне присесть. – Так уж вышло, что я знаком с семьей Троцких, и знаю их… ситуацию. Мое сердце холодеет и бездвижной глыбой льда падает в желудок. Конечно, стоило бы догадаться, что такие семьи как минимум слышали друг о друге или когда-то встречались на каком-нибудь светском мероприятии. Выходит, весь этот спектакль изначально был обречен. - Ее отец раньше был моим довольно близким другом, - продолжает папа совершенно отрешенным тоном, будто говорит о погоде. – Мы перестали общаться около восьми лет назад. У нас… с твоей мамой уже была ты, у них – Станислава, - при упоминании мамы его голос дрогнул. – Он показал себя не лучшим отцом, его методы воспитания… отличались от наших. Поэтому я не удивлен, что Станислава сбежала к тетке. Повисла пауза, нарушить которую я не решалась, как и посмотреть на отца. Он же не спешил возобновить разговор. - Пирсинг ей не идет, - наконец произносит он, и я удивленно вскидываю голову. Я совсем запуталась, папа явно понял, что мы его надурили, но вместо того, чтобы отчитать меня и запретить общаться со Стасей, высказывается по поводу ее пирсинга, да еще в такой мягкой, почти нежной манере? - Она не плохой человек, и я уверен, что вы сможете благотворно повлиять друг на друга, - значит, на историю с экономическим факультетом, он все же купился. Я усмехаюсь. - А мне кажется, пирсинг ей к лицу, - тихо возражаю я, вспоминая, как во время нашей встречи на балконе в начале года, думала на этот счет ровно так же, как отец. - Возможно, если бы она была в своем привычном образе… - папа хитро щурится, заставляя меня смущенно опустить взгляд. Не так-то просто его провести, оказывается. - А как ты… вы познакомились с ее родителями? – спрашиваю я, осмелев от папиного приступа доброты. - Твоя мама училась с ними в ВУЗе, - просто и вполне очевидно. – А со мной они познакомились, когда… - папа замолкает, будто прикусив язык от осознания, что взболтнул лишнего. – Этот разговор затянется. Я замерла в ожидании. Уверенность в том, что за этим скрывается какая-то тайна росла с каждой секундой, а вместе с ней увеличивалась тревожность, смешанная с удивлением. У родителей были от меня тайны? Я всегда думала, что в нашей семье все максимально прозрачно… - Твоя мама должна была выйти замуж за другого, - тихо говорит папа, и я кожей чувствую, как он следит за моей реакцией. - Она… разорвала помолвку ради тебя? – прикрываю рот рукой, будто меня только из-за этих слов могут наказать. - Нет, - он качает головой. – Она сбежала прямо со свадьбы. - Что? Нет, правда, что?! - Владимир и Настя привезли ее ко мне в свадебном платье, тогда мы с ними и познакомились. Я уже смирился с тем, что потерял ее навсегда, когда она возникла на пороге и принялась меня отчитывать. - За что? – вопросы сами собой возникают в моей голове и слетают с губ несмотря на то, что я пребываю в оцепенении из-за шока. - За то, что я не пришел на ее свадьбу, - папа улыбается воспоминаниям, устремив невидящий взгляд куда-то в стену. – А я ей сказал, что приду на ее свадьбу только в роли жениха. Ее родители были против меня, я не был столь уж завидной партией. - Поэтому они с нами не общаются? – догадываюсь я, припоминая, что ни разу не слышала даже голоса бабушки или дедушки по маминой линии. - Да, - папа кивает. – Но мы все равно поженились. Вскоре я смог открыть свою компанию, и дела пошли в гору. - А как вы с мамой познакомились? – отчего-то я никогда раньше не задавала этого вопроса родителям. Для меня было естественным то, что мои родители вместе, я никогда не задумывалась, что когда-то было иначе. Мама и папа неразлучны в уме ребенка, неотделимы друг от друга, как он сам неотделим от них. - В библиотеке, - папа снова улыбается, а у меня второй раз за этот вечер сердце уходит в пятки. – Я увидел, как она читает и больше не смог оторвать от нее глаз. Как не мог представить, что моей женой может стать другая женщина. - И ты.. – с трудом сглатываю ком, застрявший в горле. – Ты просто к ней подошел? - Да. Она тогда была так возмущена моей наглостью, что убежала и забыла книгу, которую читала, - у меня по спине бегут мурашки. – Это был Достоевский, - спасибо, что не Булгаков. - И что ты сделал? – выдавливаю я, не в силах взглянуть на отца. - Догнал ее, чтобы вернуть книгу, - папа издает неловкий смешок, не замечая моей удрученности. – На закладке написал свой номер телефона с просьбой позвонить. О Господи. Мне кажется еще немного, и я упаду в обморок. Этого не может быть. Этого просто. Не. Может. Быть. Таких совпадений не бывает. - И она… позвонила? – мой голос превратился в едва слышный шепот. - Да, - и вот долгожданное разветвление истории, позволяющее мне перебороть подступившую тошноту и сделать полноценный вдох. – Не сразу, конечно. Она заставила меня помучиться две недели. - Красивая история, - надломленно произношу я, уставившись в пространство широко распахнутыми глазами. - Ты очень на нее похожа, - меланхолично говорит папа. – На маму. Впервые в жизни эти слова поднимают во мне волну внутреннего сопротивления. Она позвонила. Я же – струсила. Гора новой информации обрушилась на меня неподъемным грузом, приводя за собой табун сомнений. Я всегда думала, что знаю своих родителей. Теперь я не была в этом так уверена. Кем же была моя мама? Еще полгода назад я могла бы это узнать, но сейчас мне остается довольствоваться лишь чужими воспоминаниями о ней. Запершись в комнате, я достала из ящика ее портрет и вгляделась в знакомое до мельчайших деталей родное лицо, казавшееся теперь совсем чужим. Скрывалось ли что-то за этой улыбкой? Чем больше я узнавала о ней, тем дальше она становилась, будто после каждого слова делала шаг назад. И как бы ни старалась, я уже никогда не смогу к ней приблизиться.