Пьяницы

Дилюк с некоторых пор возненавидел пьяных: что у трезвого на уме — у пьяного на языке. С некоторых — это с тех пор, как заделался барменом. Пьяные драки в таверне не редкость. То и дело под градусом кто-нибудь теряет самообладание или даже человеческий облик. Бармен — вечный наблюдатель людских трагедий. Крепленое пиво и заваленные экзамены, этого дурачка ограбили в базарный день, и он пропивает последнее, вон тот — изменил невесте с ее сестрой перед свадьбой и заливает позор. Кто-то напивается до беспамятства, крушит мебель, а потом исчезает бесследно, другие — становятся завсегдатаями, и Дилюк вынужден смотреть, как вино вымывает из них остатки человечности и достоинства. Последнее — самое главное. Пьянство и достоинство несовместимы. Дилюк, заступая в дозор за стойку, очень зорко следит за пьянчугами: не вспыхнет ли где-то очаг безрассудства. … Пристальный взгляд Кайи, уставленный ему в висок, мешает. — Ты мне мешаешь, — сквозь зубы цедит Дилюк. — А ты мне — совершенно нет, — медово отзывается Кайя. Дилюк не хочет на него смотреть. Пьянчуги и Кайя — две категории, которые не дают ему покоя. Первых — Дилюк терпеть не может, большое достижение для винодела в самом деле. Кайю… Дилюк переводит на него взгляд и немедленно об этом жалеет. Кайя выглядит расслабленным. Поддатым, как об этом говорят в народе. Бокал с «Полуденной смертью» наполовину пуст. Наверное, все дело в его форме. Кайя мастерски ее носит: умеет выглядеть так, словно его легкомысленный наряд — доспехи, а может так, словно вышел на улицу в неглиже. Сейчас — пожалуй, последнее. Что-то такое, напоминающее о куртизанках и мастерицах экзотических танцев. Белоснежный строгий воротничок с металлической застежкой точно над бесстыдным вырезом наводит Дилюка на мысль об ошейнике. — Верный пес Ордо Фавониус? — Дилюк понимает, что сказал это вслух, да еще и с вопросительной интонацией. Кайя беззвучно хохочет. — Фуууу, какая скудная фантазия, не ожидал от тебя. Он ставит локти на стойку, Дилюк морщится: и вот зачем, спрашивается, отец тратился на преподавателя по этикету, если Кайя… Он мысленно осекается, комкает непрошеное воспоминание. В своей голове он живет в маленькой, скудно освещенной комнатке, уставленной книжными шкафами. В них все упорядочено — одни полки отведены мыслям для таверны, другие — мыслям для винокурни, третьи — мыслям для ночных вылазок под видом Полуночного героя. Полы выскоблены до костяной белизны, нигде ни пылинки, сплошное благолепие. Свет тусклой потолочной лампы отражается в лезвии двуручника у стены. Все очень мирно, если не обращать внимания на огромное незастекленное окно, за которым ветреная, воющая чернота. Закрыть это окно у Дилюка не получается, выглядывать в него… не хочется. Все, что он делает — выбрасывает в него сомнения и ненужные воспоминания, время от времени залетающие на свет, как печальные летучие мыши. — Какой же из меня пес, — Кайя улыбается. — Тем более — верный, — огрызается Дилюк. — Ну-ну, не стоит завидовать, — не остается в долгу Кайя. Дилюк очень занят — спрессовывает в голове солнечные дни, немножко растяпу — их общего учителя этикета, Кайины робкие улыбки, и «раз-два-три, раз-два-три… Мальчики, мальчики, как же вы девушек будете приглашать танцевать?» — «Мы будем танцевать друг с другом, правда, Кайя? Иди сюда. Раз-два-три…». Смуглая рука в его руке, быстрая, застенчивая улыбка. «Если сложно — просто встань мне на ноги, я удержу». Дилюк в своей голове превращает это воспоминание в холодный свинцовый шарик и выкидывает его в ревущую пустоту за окном. Там ему самое место. — Мне говорили, что скорее уж я похожу на кота, — Кайя говорит это с каким-то даже самодовольством, и в самом деле по-кошачьи щурясь. — Врали, — отрезает Дилюк, переступая с ноги на ногу. Ему тревожно, в таверне слишком уж тихо. То есть за столами, конечно, пьют и веселятся, но шум ровный, без всплесков. Ну хоть кто-нибудь за новой порцией подошел бы, думает Дилюк, однако к стойке никто не торопится. Кайя, лениво улыбаясь и продолжая щуриться, медленно поглаживает ободок бокала. Дилюку кажется, словно он чувствует это прикосновение, и он ежится. — За счет заведения, — получается нетерпеливо, — пей и уходи. — Я никуда не тороплюсь, — Кайя очень четко артикулирует слова, хоть голос у него и негромкий. Алкоголь делает свое дело. Дилюк переводит взгляд с его пальцев на лицо и понимает, что сделал это зря. У Кайи порозовевшие щеки и губы так налились, словно он только что сладко целовался — и не с бокалом; хуже всего взгляд — бесстыдный, насмешливый, очень острый. Дилюку кажется, его отражение в глазу Кайи совершенно обнажено. — Никуда не пойду, пока не допью. — Перестань так смотреть, — говорит Дилюк. — Как так? — Кайя невинно поднимает брови. — Как будто… — Как будто я представляю, что стою на коленях и у тебя отсасываю? … Какое счастье, что все заняты собой, и никто не торопится к стойке. Дилюк понимает, что закрыл Кайе рот ладонью, только когда тот продолжает, и его слова словно бы передаются по руке Дилюка ему в мозг — Дилюку кажется, будто они вибрируют у него прямо в голове. — Но что же делать, если я именно это себе представляю? Дилюк смотрит на Кайю, а Кайя смотрит на Дилюка. Чье-то неуклюжее движение, бокал падает и разбивается. Все в осколках, стойка моментально становится липкой. Брызги оседают на рубашке Кайи, на камзоле Дилюка, редкие капли светятся в волосах Кайи, как жемчужины. — Паттон! — кричит Дилюк. — Неси тряпку. … Для обоих раздеться — минутный вопрос. В конце концов, этому они тоже учились вместе. У Дилюка гудит в голове. Голый Кайя — что-то совсем другое. Он завораживающе двигается, что бы ни делал. У Дилюка перехватывает дыхание, когда Кайя приближается к нему таким стремительным и легким шагом, словно это начало какого-то незнакомого танца, и Дилюку хочется попросить его пройтись так еще раз. Кайя встает перед ним на колени, смотрит снизу вверх. У него на глазу повязка. Сколько бы раз они ни оставались наедине, Кайя ее никогда не снимает. У Дилюка тянет в груди. Лицо Кайи темнее полумрака в комнате, глаз тревожно блестит. — Люк, — говорит он, — возьми меня за волосы и дерни, если я случайно сделаю больно. Он разводит Дилюку ноги, поглаживает изнанку бедер. Из-за того, насколько его кожа темнее кожи Дилюка, тому кажется, он чувствует прикосновения гораздо ярче. У него стоит, член уже сочится смазкой, и за это ему непереносимо стыдно. — Кайя, — бормочет он, — ты просто пьян. — Не настолько, — отзывается Кайя со смешком. — Хочешь сказать, ты трезв? — Я не пил, — Дилюк слегка задыхается, и его голосу не хватает убедительности. — Я — да, но мне не нужны оправдания, — он трется щекой о колено Дилюка. У Дилюка гул в ушах: перед ним Кайя, его лицо, ровные плечи, плавная линия спины. Он видит округлые ягодицы, из-под которых выглядывают узкие, невинно соединенные стопы. Дилюк машинально перебирает прохладные волосы Кайи. Ему хочется зависнуть в этом моменте сумеречного, хрупкого равновесия. Ему кажется, он мог бы кончить, просто глядя на Кайю. Он думает, ему достаточно было бы поцелуя. — Извини, — говорит Кайя, наклоняется и берет у него в рот. Сначала, словно пробуя, медленно лижет головку, обводит ее по кругу. Затем медленно заглатывает — Дилюк чувствует движение его языка все ниже и ниже. Член обволакивает влажное тепло. Дилюк пялится в потолок до огненных кругов перед глазами, потому что не может поверить в то, что все это действительно происходит — и не имеет моральных сил опустить взгляд и убедиться. Вверх-вниз. Тепло то появляется, то исчезает. Движения Кайи кажутся Дилюку неуверенными, почти неуклюжими, и от этого он возбуждается еще сильнее. Кайя сосет, задыхается, постанывает — Дилюк чувствует вибрации всем телом. Дилюк гладит его по голове, пропуская волосы сквозь пальцы. На прикосновение к затылку Кайя реагирует, как на приказ, заглатывает член Дилюка до основания и давится. Дилюк, испуганно тянет за пряди. — Кайя! Тот с пошлым чмоканьем выпускает член изо рта: — Не смотри. У меня… У него подбородок влажный от слюны, и он часто сглатывает. — Довольно, довольно, — Дилюк слышит свой голос словно со стороны, дрожащими пальцами гладя лицо Кайи. Тот жмурится и трется щекой о его ладонь. Лицо его становится спокойным, почти мечтательным. Он сидит на полу, плотно и целомудренно соединив колени. Набухший, подрагивающий член почти прижимается к животу. — Еще чуть-чуть, — говорит он и дотрагивается до члена Дилюка узким, темным языком. Дилюк смотрит на это, не способный отвести взгляда. Кайя тоже смотрит на него. Глаз томно блестит, даже в полумраке виден густой румянец на щеках, губы распухли. Кайя насаживается ртом на член Дилюка, сглатывает, еще. Дилюк слышит чьи-то раздражающие, однообразные стоны через равные промежутки времени — и не сразу понимает, что стонет он сам. — Кайя, Кайя, хватит, — бормочет он безнадежно охрипшим голосом. — Прекрати, я вот-вот… Кайя выпускает его член изо рта с развратным хлюпаньем. — Ну давай, — говорит он, — кончи для меня. И, глядя Дилюку в глаза, плотно и очень медленно проводит языком от самого основания члена до головки. У оргазма Дилюка отложенный эффект: сначала он видит, как кончает — светлые капли у Кайи на щеке, кажется, даже в ресницах, и он прищуривает глаз — и только потом чувствует этот оргазм всем телом, как оглушительный и гулкий удар огромного колокола, если встать к нему практически вплотную. Кайя вытирает глаз, щеку, облизывается, пытаясь мало-мальски привести себя в порядок. Дилюк берет его подмышки, утягивает на кровать, жадно целует в горчащий, улыбающийся рот. В ушах у него гудит. — Ну погоди ты, — Кайя сначала смеется, пытается отбиться. Потом сдается и просто стонет. — Люк, — шепчет он, — а можно я… Можно мне тоже? Дилюк уже готов попробовать и пытается отстраниться, но Кайя прижимается к нему, кладет его руку на свой член, сжимает. Его голова лежит у Дилюка на плече, и он смотрит ему в лицо открыто, с какой-то тревожной лаской. Отчего-то этот взгляд очень сложно вынести. Дилюк деревянно и сухо дрочит ему, говорит: — Погоди. Достает из-под подушки масло. Кайя смеется: — На всякий случай спрятал? Дилюк просто кивает. Зачем оправдываться. С маслом лучше. Кайя раскидывается на кровати — в кои-то веки горячий, почти пышущий жаром, податливый и разнежившийся. Дилюк, кажется, может делать с ним что угодно: целовать — и Кайя с готовностью ему отвечает, постанывая, трогать плечи, облизывать ключицы и небольшие напрягшиеся соски. Он делает все это — и гладит член Кайи. Полумрак комнаты наполнен шуршанием простыней, шелковистыми стонами Кайи, их совместным тяжелым дыханием и влажными звуками, с какими ладонь, смазанная маслом, скользит по члену. Момент, в который Кайя кончает, Дилюк пропускает, слишком занятый вылизыванием его шеи. Кайя перестает стонать, на мгновение выгибается, рука Дилюка становится влажной. Потом они лежат в темноте бок о бок, остывая. Вместе с ними будто бы остывает все вокруг. Простыни становятся ледяными, словно день сушились на морозе, воздух в комнате все прохладнее, за окном начинается дождь. Молчание, тоже холодное, растет между ними и ширится. Дилюку очень хочется взять Кайю за руку, но он не решается. Кроме дождя единственный звук в темноте — отдаленный шум таверны, доносящийся снизу, смутный, похожий на звук прибоя. — Останься на ночь, — предлагает Дилюк, когда тишина между ними начинает душить его. — Зачем, — говорит Кайя. Несколько долгих мгновений у Дилюка уходит на то, чтобы понять, что это вопрос. Кайя встает и начинает одеваться. — Ночь, дождь начался… — с опозданием говорит Дилюк. — Мхм, — отзывается Кайя, заковываясь в форму. Шуршание, щелканье. Дилюк начинает сердиться главным образом потому что не знает, что сделать. Кайя садится на кровать спиной к нему, чтобы натянуть сапоги и застывает, когда Дилюк кладет ладонь ему на плечо. В тишине дождь стучит по подоконнику. Дилюку хочется рассказать Кайе о его воображаемой нищей внутренней комнатенке с тусклой лампой под потолком и со страшным окном в стене, за которым угрожающая темнота. И о том, что, когда они вместе, — это как будто за этим окном в его мире наконец-то восходит солнце. Но сейчас — они не вместе. Кайя мягко снимает его ладонь с плеча, прижимает ее к покрывалу, затем встает. — Я приду, — говорит он, не поворачивая головы, — в следующий раз, когда захочу напиться. И уходит, плотно закрывая за собой дверь. Очень холодно. Дилюк заворачивается в простынь, в одеяло, потом еще отыскивает покрывало, сбившееся в ногах, накрывается им тоже. Темно и тихо. Дилюк закрывает глаза. Он ненавидит пьяниц. У них на все всегда находится оправдание. Дилюк не пьяница и никакого оправдания ни для чего у него нет.