Unicuique secundum opera eius

То, что возвращается домой, — совсем не ее сын. Или, может быть, он. А хранящиеся до сих пор воспоминания о нем — как раз нет: так, выдуманные образы счастливой беззаботной семейной жизни, далекая мечта, чьи отголоски еще тянут иногда за душу, но вяло и безболезненно. Практически неощутимо… Но нет. Нет. Это не он. Он не цепляется за брата, как в детстве, и не задирает, как в юношестве. Не улыбается так, как умел до отъезда, не показывает зубы, ухмыляясь, как после встреч с отцом. Что-то занимает его место. Вписывается в чужое пространство, идеально помещается туда, спрятавшись в оболочке, знакомой их дому, но даже так — плошает. По-другому расправляет плечи. По-другому дышит. По-другому молчит. Кто?..

***

Конечно же, Нана не прозревает. Забывает о своих подозрениях следующим утром. Остальные не замечают вообще.

***

У Тсунаеши есть для них оправдание. Вернее, два. Небо всеохватывающе, и Тсуну, укравшего пару туманных фокусов, можно простить. Будь его хранители здесь, не обиделись бы. Будь они здесь, они бы… Но их здесь, конечно, нет. А мать есть — и, говоря честно, в этой вселенной она задает удивительно много вопросов. Тсуне даже не стыдно за морок. Дождь стыкуется с туманными фокусами где-то на грани не столько манипуляции сознанием, сколько топорного, но действенного метода отвода глаз: эха внутреннего голоса, спокойного, перекрывающего любую здравую мысль своей громкостью. В его вселенной мать умела проворачивать такие фокусы самостоятельно. Неосознанно, но не Тсунаеши ее винить. Что же до второго оправдания… Следует начать с того, что Тсунаеши — вовсе не Тсунаеши. Не его имя. Не его тело. Но имя и тело — дело десятое. Тут — точно. Пламя и кровь — его, и проклятое наследие, подарок предыдущих поколений и вселенной, насмехающейся над планом Тсуны отоспаться хотя бы на том свете, — тоже. Его имя и его тело, впрочем, в этом мире все еще существуют. И хранители — повзрослев вместе, успеваешь забыть, какими они были маленькими когда-то. Даже Реборн, чьи следы обнаруживаются в доме, на этой планете — версия 2.0, улучшенная, — точно такой же, каким Тсунаеши его запомнил. Призрачное присутствие: крохотные чашки, кадка с веткой для Леона, лишний стул за обеденным столом. Почти нормальный мир. Что до оправдания… Нет. Мы снова начали не с того.

***

Дождливым вечером Тсуна выбирается из оврага. Выскребается, оскальзываясь на склоне, покрытый грязью и кровью, до тошноты, до ноющих костей злой, обменявший не столько долгожданное, сколько ожидаемое забвение на чужую судьбу, переломанную мафией задолго до совершеннолетия. Нетсу, вот как его зовут. Почти Натсу. Почти не… Почти не пострадавший от падения в овраг. Если, конечно, не считать летального исхода. Это страшная смерть. Тсуна видел такие — пробитые головы, порванные сухожилия и мышцы, открытые оскольчатые переломы, конечности, вывернутые под неправильными углами. Мальчишка шагал с края целенаправленно, как Тсуна сейчас шагает обратно: с твердой уверенностью, если крохи ее после такой жизни в ребенке еще остались, точно зная, чего он хочет. На все воля его, и вот она — оборвавшийся пульс, висок, поцелованный острым камнем, выбитые шейные позвонки. Это страшная смерть, и Тсуна — ее причина. Другой Тсуна, конечно же. И не только, в общем-то, он. Странно — быть самому себе братом. Не привыкать находиться в мире, где существовал — или существует прямо сейчас — второй ты, но вот так, одного возраста, в одном пространстве, — странно. Мини-версия самого себя: с отпочкованным сознанием, вредительской жилкой, наивно распахнутыми глазищами, чтобы почаще велись на образ ребенка в беде. Обновленная, как и планета, привычно-непривычная версия. Другой человек, отразившийся в кривом зеркале, а потому — похожий. Хорошо, пусть он все-таки будет Нетсу, раз место Тсунаеши уже занято. Это не столь важно, когда меняешь звание Дечимо на Нео Примо, а школьную парту — на кровавый трон. Врастать в одну шкуру поверх другой шкуры, мимикрировать, приспосабливаться — грех не научиться, если учит тебя Реборн, а Тсуна — Нетсу, Нетсу, конечно же, — уже отказался брать на себя чужие грехи однажды. Ребенка этого жалко почти до слез. Да и всех, если смотреть глобально, становится так или иначе жаль. Кучка искалеченных жизней, спаянных вместе, сросшихся в семью, одна, оборвавшаяся по недосмотру раньше срока. Крошечное театральное представление, куклы на ниточках, намалеванные улыбки. И хотелось бы сказать, что злодей прячется за кулисами, только своего отца Нетсу давно выписал из злодеев. Пусть в этой истории Емицу окажется чудовищем, нагрешившим куда сильнее его прототипа, для злодея масштабы его планов почти смешны. Хорошо. Прекрасно. Нетсу тоже может побыть злодеем. Злодеи необходимы, иначе для чего героям идти вперед? Тсунаеши — Нетсу — выбирается из этого проклятого оврага. Отплевывается от крови, позволяет позвонкам встать на свои места. Позволяет срастись рассеченной коже на виске вслед за спаявшейся височной костью. Позволяет дождю смыть с лица грязь. Расправляет плечи. Шагает домой.

***

Тсуна этого мира забавный. В нем больше протеста, больше эмоций, больше жизни. Она расцветает в мальчишке вопреки, назло: закипает завистью, лопается раздражением и горечью, восстает и крепнет с поддержкой, питается тоской. Эта жизнь по-своему счастливая, по-своему несчастная, но она здесь, она настоящая, и Нетсу, утрамбовывая чужие воспоминания в сросшемся черепе, узнает: Реборну не нужно было высекать затухающие искры желания жить с порохом, не пришлось выкуривать их через пулевые отверстия в теле. Он пришел, и тяга к жизни уже была там, выпестованная то ли ненавистью, то ли скорбью, так сразу и не разберешь. Этого Саваду Тсуну никогда не заворачивали в подарочную упаковку из ожиданий и не преподносили мафии больше подачкой, чем презентом. Его не оставляли на скамейке запасных на случай, если сгинут другие наследники; забытый, он мог бы стать единственным в истории потомком Джотто, прожившим долгую и абсолютно нормальную жизнь вдали от теневого мира. А в итоге мальчишка сам выбирает забраться в кровавое болото со змеями. Вот смех-то. Пламя в Тсунаеши едва-едва тлеет. Оно такое же тихое, как и сам Тсуна, и такое же упертое, раз до сих пор не погасло. Нетсу прислушивается к его треску, к пульсу огня, вторящему сердечным сокращениям, и гадает — может, дело всегда было в пламени. Может, чем его в тебе больше, тем меньше жизни, и потому в первом мире все сложилось именно так? Этот мальчишка, Нетсу, мог оказаться если не счастливее, то хотя бы живее, пропади его пламя раз и навсегда. И вот ведь: у жизни, выходит, две грани беды — отец, которому до тебя дела нет, и отец, которому есть дело только до тебя. Испещренная шрамами кожа в теплом свете торшера в углу своей-чужой комнаты похожа на карту европейского пригорода. Ожоги-дома, колото-резаные дороги. И фракталы речушек — белые полосы шрамов от молний. Целая история, рассказанная через боль и преодоление. Мальчишку растили оружием. Инструментом захвата власти. Емицу еще предстоит узнать: то же оружие, что захватило однажды власть, в итоге ее и свергнет. Но это пока терпит. Пока еще ждет. Мир не стоит на месте, и вот оно, второе оправдание, приготовленное Нетсу для людей, и глазом не моргнувших, когда одного ребенка заменили другим: нельзя заметить фальшивку, муляж, подменыша, если так и не познакомились с оригиналом. Нана смутно припоминала, чем и кем не стал ее ребенок, и потому пришлось туманить ее сознание; Тсунаеши был слишком маленьким, когда Емицу забрал Нетсу в Италию, чтобы помнить сцепленные ладони и ласковые подначивания, но достаточно взрослым, чтобы впаять в память горечь утраты — отца, не брата, — и, вытянувшись и окрепнув, отобрать в ответ мать, друзей, хранителей, лояльность союзных семей и даже репетитора, а в перспективе — и наследие, проклятое, но желаемое, как и все, что принадлежит и принадлежало Нетсу; остальные мальчишку не знали совсем, знакомые только с оружием, береттой, снятой с предохранителя, но так и не успевшей выстрелить. Нетсу, проживший в голове с сотню чужих воспоминаний, не может винить их по-настоящему. Ни Тсунаеши, получившего от брата достаточно колких слов и болезненных тычков, насмешек и синяков, чтобы обида выгорела до отвращения, ни друзей Тсунаеши, слышавших одну версию истории, не так уж беспочвенно предвзятых к Емицу, а потому перенесших свое презрение с него на его выкормыша. Ни даже Реборна, лояльностью к играм и игрушкам внешнего советника никогда не отличавшегося. Хорошо. Хорошо. Нетсу позволит этим детям — настоящим и одному фальшивому — наполниться ненавистью и презрением. Эти чувства поведут их вперед, когда вдруг окажется, что мир куда сложнее, чем они вообразили. Им всем нужна хорошая травма, чтобы по-настоящему повзрослеть.

***

Конфликт колец сейчас кажется даже не сном, а выдумкой, принятой сознанием за один из снов. Призраком, эхом, далекой тенью событий, переломавших десятое поколение, а затем сшивших во что-то иное: держащееся за близких крепче, в буре катастроф стоящее устойчивее, верящее в победу до самого конца единое существо. Временами, глядя на этих детей, толпящихся вокруг Тсунаеши, Нетсу вспоминает своих хранителей, тех, что наверняка уже сотню раз прокляли его могилу, и смутное чувство теплой ностальгии, вскормленное тоской, пробирается меж ребер, чтобы затихнуть там раз и навсегда. Эти хранители — не его хранители, как и Тсунаеши — не Тсунаеши. Их взгляды, жгущие Нетсу спину, полны непринятия и обиды не за себя, но за того, кто собрал их в пока еще маленькую семью; их голоса за стенкой полны яда; их пламя не рвется больше к пламени Нетсу. Но и хранители Нетсу, подсунутые Емицу, — не его. Отныне — вообще ничьи. Если и с отцом, и с братом, и со всей его семьей, включающей, видимо, не только хранителей, но и Реборна, и Варию, и даже — не приведи господь, если догадки верны, — Мельфиоре, еще предстоит разобраться, то терпеть связанного хвостами крысиного короля под своим боком Нетсу не хочется. Это решение простое, как дважды два. Тогда, перекраивая мафию, он не заметил, как мафия перекроила его в ответ. Научила быстро строить планы, подмахивать документы, не глядя на них, доверяя интуиции и здравомыслию подчиненных, и если среди документов оказывались вдруг приказы о зачистке — что ж, лес рубят… Нетсу убеждается, что их никто не найдет, а с него никогда не спросят. Вмешивать в конфликт колец кукол-чревовещателей Емицу себе дороже. Сопутствующий ущерб. Это не месть: чтобы мстить за себя ли, за этого ребенка, переломанного и пережеванного мафией, нужно испытывать к людям хоть что-то. Любовь свою Нетсу так и не смог до конца растратить, но мертвому нынче мальчишке от нее будет ни жарко, ни холодно; брат, окруженный преданными людьми, любви получит еще сполна. Что же до ненависти… Даже сочувствие, нежная жалость, тягучая и блеклая, — эмоция настолько тихая, что Нетсу едва ее замечает, поначалу слишком злой от неслучившейся смерти, а после — просто уставший достаточно, чтобы забыть о любых чувствах вообще. Он не помнит, ненавидел ли хоть кого-то за всю свою жизнь. Может, Емицу — когда-то очень, очень давно. Ненависть эта сменилась брезгливостью, стоило повзрослеть, и с тех пор не возвращалась. Даже теперь — не возвращается. Это не месть. Просто рациональный подход. Овраг после дождя утопает в грязи, и к моменту, когда тела найдут, в Намимори уже успеет выпасть и сойти снег. Нетсу едва ли останется в этом городе до весны. Скорее, уже не будет существовать ни в этом городе, ни вообще — в мире, благо, за годы придумали достаточно кандзи, нисколько с прошлым именем не созвучных. Избавиться от фальшивых хранителей, — удивительно, как повторяется иногда история, написанная и рассказанная Бьякураном, — до смешного просто. И не разберешь, несоизмеримы силы или Емицу разучился выбирать подчиненных, способных бодаться с Варией. А, может, слишком боялся, что эти совсем еще дети привяжутся к Нетсу, стоит немного ослабить поводок, и у сына за спиной задержится хоть кто-то. Даже самая паршивая из овец может в нужный момент оказаться поддержкой, и с точки зрения стратегии, конечно, план великолепен, как бы ни был печален — и предсказуем — его исход. Трогать Тсунаеши и его крошечную семью Нетсу не планирует. Удивительно, что к мальчишке привязывается Вария, — памятуя о собственных проблемах с Занзасом, Нетсу копается в чужих воспоминаниях, но не находит ничего, что отличало бы эту историю с колыбелью от истории изначальной; может, здесь талант Тсунаеши привлекать к себе людей открывается с новой стороны, и если в плане силы чудовищам этого мира Тсуне противопоставить нечего, то сила убеждения его, или харизма, — или даже невыплаканная любовь, кто знает, — множится, пока не перекрывает каждое уязвимое место в броне, за которой Савада прячется от конфликтов. У Нетсу мстить нет ни желания, ни мотивации. Да и сценария хуже нынешнего придумать не выйдет: что, в конце концов, может быть злее, чем позволить Тсунаеши набивать себе шишки о кровавый трон? Пускай исполняет мечту и отбирает у Нетсу последнее, что причиталось ему по праву. Пускай встает во главе императорской мафиозной семьи, стачивает зубы об альянс, учится доверять, но проверять, получая нож в спину. Пускай предает и вычисляет предателей. Пускай тренируется, тренирует хранителей, формирует семью. Этот мальчишка пока не взращивал у друзей инстинкта кидаться за него под пули. Этот мальчишка пока не убивал, не ночевал у постелей близких, вслушиваясь в писк медицинских аппаратов. Этот мальчишка не хоронил собственных детей, не просыпался в гробу, не воевал, даже не спал с пистолетом под подушкой. Тепличное дитя, избалованное матерью, недолюбленное отцом, никогда не встречавшееся лицом к лицу с трагедиями и катастрофами. Если он так хочет этот кровавый трон, он, конечно, его получит. Нетсу был сыт по горло еще в первой жизни. Класть вторую на алтарь чужих амбиций он не намерен.

***

Естественно, конфликт колец превращается в фарс. Дело даже не в пропавших хранителях, разыскиваемых Емицу по всему Намимори. Нетсу рассматривает отца издалека, когда тот материализуется вслед за Варией, и не может понять, всегда ли он был таким — жадным до власти, готовым по головам пойти ради достижения цели, сокращающей срок жизни раза эдак в три. Что сподвигло отца рваться к трону, что такого случилось здесь, но не случилось там, в далеком-далеком детстве изначального мира? Интуиция молчит. Знает, что мысли эти — просто отвлечение, попытка развеять скуку, и до истоков отцовских амбиций Нетсу и дела нет. Размышления его ленивые, от тревожного хаотичного мельтешения Емицу перед глазами становящиеся только тише. Так и выходит, что кольца одно за другим утекают к Варии, побеждающей из-за неявки хранителей Нетсу, и тому иногда язык печет от желания сообщить, не дожидаясь писка таймера, что никто не придет, не прибежит, даже не доползет из последних сил. Уже некому. Все это — пустая трата времени, но… Потраченное впустую время — достаточная месть. Емицу вложил в старшего сына столько сил, столько надежд, столько лет жизни, чтобы все это начало рассыпаться не просто на его глазах, но прямо в ладонях, из-за людей, которых он выбрал сам. Красивый выходит расклад, сказать нечего. Нетсу не будет избавляться от отца сейчас, решает он мгновенно, стоит им встретиться в первый раз. Не на глазах Тсунаеши, по крайней мере. Трата времени — пока достаточная цена за покалеченную и оборванную жизнь. Вот когда Емицу явится за его головой, — а он явится, уж поверьте, — Нетсу позволит отцу встретить смерть, возможно, чуть менее безболезненную, чем мог бы подарить. Исключительно для поддержания вселенского равновесия. Гуманная смерть для кого-то вроде Емицу — слишком щадящая мера. Самонадеянно знакомить его с идеей милосердия перед кончиной. Волнения Нетсу почти не трогают. Ни отцовские метания, ни Тсунаеши, едва не до мяса сгрызший себе ногти от нервов, почти окосевший от переглядок с Варией, таких откровенно подозрительных, что Емицу, будь он в меньшем раздрае, заметил бы непременно. Ни шепотки Червелло, ни крики варийцев, ни даже Реборн, с каждым днем, с каждым неслучившимся боем мрачнеющий сильнее и сильнее. Реборн, конечно же, должен понимать куда больше и Тсуны с его малышней, и Варии, не прожившей бок о бок с Савадами полтора года. Может, стремление к удержанию равновесия — побочный эффект проклятия аркобалено, и Нетсу почти наяву может видеть эти весы, стоящие у Реборна перед глазами. На одной чаше весов — наследник, выбранный Ноно, щеночек, марионетка внешнего советника, готовая послушно сесть на трон; на другой — сопляк почти без пламени и совсем без подготовки, и как бы сильно Реборн не был к нему привязан, он не сможет отрицать: мальчишка — легкая мишень. Есть еще, конечно, Занзас, давно сброшенный со счетов. Забавный бы вышел поворот, окажись дружба Варии с малышней фарсом, театральной постановкой, подготовленной ради колец. Но интуиция молчит, и Нетсу уже не надеется на внезапные повороты. Развернется ли история тринисетте в этом мире, если Нетсу сейчас потеряет кольца, а они, утекшие к Варии, вернутся к законным наследникам? Действительно ли Бьякуран, так привязанный к своему дню сурка в рамках мультивселенной, отменит войну с этим новым Тсунаеши? Что будет с Юни, куда приведет история Деймона и Энмы, и как, в конце концов, разрешится давняя вражда Вендиче и Кавахиры? Проклятье аркобалено, равновесие и иже с ними… Но это будет уже не проблемой Нетсу. Он этих проблем на пять жизней вперед нарешался.

***

Перед небесной битвой никто не выпадает из робота, никто не отправляется на тот свет, но условия, конечно же, все равно меняют. Говорят: чтобы уравнять шансы. Говорят: чтобы дать законному наследнику возможность реабилитироваться. Говорят: просто добудь кольцо. Не проиграй Занзасу. Это твоя последняя попытка. Не говорят: Занзасу на этом свете могут противостоять только двое, и ты — не один из них. Не говорят: мы не хотим видеть марионетку внешнего советника на троне. Не говорят: этот бой ты не переживешь. И Нетсу отвечает: хорошо. …когда он наступает Занзасу на горло каблуком сапога, не звучит ни аплодисментов, ни радостных криков. Не то чтобы их кто-то ждет. Нетсу слушает тишину. Пораженную — со стороны брата и хранителей, никогда, должно быть, не наблюдавших настоящих сражений; мрачную — со стороны Реборна, не задающего вопросов, которые стоило бы задать; полную ужаса — от всех остальных: Червелло, застывших безмолвными статуями, варийцев, следящих за каждым движением сапога на горле их предводителя, и отца. Ужас со стороны отца Нетсу особенно нравится. Это тело помнит каждую тренировку, стиравшую грань между усталостью и потерей сознания. Это тело помнит натяжение кожи и треск костей, порванные сухожилия и мышцы, это тело помнит, как умирало, и даже если хозяина тела давно нет в его голове, Нетсу пришел в этот мир, чтобы не дать никому забыть. Будучи самим собой, Нетсу никогда не показывал на отцовских тренировках подобных фокусов, да и под началом Реборна не особенно продвинулся. Куда ему? Тсунаеши изначального мира создавал эти фокусы годами, приручал свое пламя, как дикого зверя, чтобы сейчас манипулировать им с хирургической точностью, чтобы его огонь поглощал чужой, преобразовывал, напитывался; если, небрежно отмахнувшись от пуль объятой пламенем ладонью, Нетсу случайно превратил двор и часть школьного корпуса в сплошное пепелище, что ж — кто его обвинит? Кто обвинит его, если он защищался? Если ему сказали, что эта попытка — последняя? Решится ли кто-то открыть рот, стоя меж пепелищем и воздвигнутой в разгар битвы ледяной глыбой, объявшей ту часть школы, что не успела сгореть? Нетсу оглядывается и не видит желающих начать. — Это даже забавно, что ты не празднуешь, — улыбается Нетсу отцу, и тот поджимает губы. Хочет что-то сказать, конечно же, но он ведь не идиот. Может быть, заигравшееся высокомерное чудовище с комплексом бога, но точно не идиот. Играть в поддавки можно, пока силы еще сравнимы. Тут? О, тут — уже нет. — Что, совсем никто? — Нетсу… — зовет Тсунаеши, и голос его дрожит. Не разобрать, от злости, горя или страха, как было не разобрать сотню раз до этого. Мессия. Спасение Вонголы, надо же. Может, Вонголе стоит позволить умереть, чтобы возродиться чем-то новым, а не реанимировать вот так каждые несколько десятилетий, кидая в жернова мафиозных дел молодых мальчишек и девчонок из тех, что живучее. Этому Тсунаеши еще предстоит поставить речь, выучить язык, вымуштровать, выдрессировать подавлять любую дрожь, рождающуюся в голосовых связках. — Ты не можешь… — …занять трон? — подсказывает Нетсу. Видит по взгляду — попал. Чувствует, как дергается под подошвой горло — Занзас начинает приходить в себя. — Да я и не собирался. Небесная битва длилась три минуты и сорок секунд. Молчание, следующее за этой фразой, тянется на полторы минуты дольше. В ходе сражения на Нетсу сгорает рубашка, и пусть даже эта ночь теплая, плечи и спину все равно начинает морозить. Может, от осеннего воздуха. Может, от взглядов — полных непонимания и отчаяния, обреченной ненависти, ужаса — у кого как. На каждом из людей вокруг есть шрамы, но Нетсу, наверное, способен похвастаться самой большой коллекцией, и то, как Тсунаеши, подавившись воздухом, начинает икать, сдерживая слезы и бросая на отца нечитаемые взгляды, стоит того, чтобы постоять вот так еще немного. Ему скрывать нечего. Больше нет. — Я, вообще-то, просто хотел посмотреть, куда это все нас приведет, — продолжает Нетсу делано задумчиво. Давит сапогом сильнее, стоит очнувшемуся Занзасу начать вырываться. Вернее, пытаться, все же фокусов у Нетсу и правда в достатке. — А наследование… Вонголе нужен кто-то, кто сможет вывести ее на свет. Кажется, Тимотео всеми силами старается избежать повторения кровавого режима, и тут я ему не помощник. Как и Деймон, но это уже не проблема Нетсу. Кольцо в его руке теплое и знакомое. Он, сроднившись с ним однажды, сжимает металл в ладони в последний раз, прощаясь без сожалений и обид. Пройденный этап. Дальше — только вперед, не оглядываясь. Тсунаеши ловит брошенное ему кольцо, даже если едва не вспахивает землю носом в процессе. Сжимает так, будто это драгоценность, а не оружие. Шишки, что мальчишке еще предстоит набить, не идут ни в какое сравнение с поражениями этого дня, и все же он выглядит таким разбитым, что Нетсу приходится задавить в своем сердце отголосок давно позабытой боли — этому ребенку только тринадцать, и сегодня он навсегда расстается с призрачной надеждой на нормальное будущее. Но он выбирает это сам. По глупости, незнанию, из зависти, но все равно — сам. Нетсу не станет его отговаривать. Мальчишка переживет это, как пережил он. Пройдет время, и Тсунаеши будет в порядке. У него нет выбора. …он и правда, похоже, превращается в ту версию себя из десятилетнего будущего, что не нашла решения лучше, чем бросить малышню бороться с богом в войне, которую невозможно выиграть. Вот как это происходит, да? Что ж, ничего страшного, если его впишут в историю как антагониста. Каждому воздается по делам, а не по вере, и избежать этого невозможно. Пусть так. — Береги подарок, — бормочет Нетсу больше себе под нос, чем брату, наблюдая, как растерянный взгляд Тсунаеши мечется от Занзаса к Реборну, от Реборна к отцу, и так по кругу. — И не дай никому переломать твои моральные ориентиры. Немногие смогут остаться людьми, сидя на кровавом троне, но у тебя, наверное, получится. С такой-то поддержкой… А ты, — усмехается, чувствуя, как Занзас вцепляется пальцами в щиколотку, даже если не может сейчас зажечь пламя, — присматривай за этим болваном. Сам знаешь, каким бывает иногда Тимотео. Занзас не отвечает, но Нетсу и не ждет, что ответит, ускользая раньше, чем кто-нибудь успеет понять. Пусть эти люди и дальше решают, кто же все-таки выиграл, пусть выясняют, как растопить лед и как активировать кольца. Они справятся. Нетсу это знает. Он через это прошел.

***

Хотелось бы верить, что это маленькое путешествие из мира в мир — не единичный случай. Что равновесие не подкачало, и где-то далеко-далеко настоящий Нетсу окружен той заботой и любовью, которых не получил здесь. Что же до этой истории… Нынешнего Нетсу она не касается. Не ему решать, в каком направлении она будет развиваться. Не ему писать ее финал. Свою историю он уже прожил, и прожил, хотелось бы надеяться, достойно, пусть концовка и подкачала. На этот раз он создаст концовку получше. Ради себя. А еще — ради ребенка, который не успел до нее добраться. Конечно, чтобы создать другую концовку, нужно с чего-то начать. Поэтому слушайте: Тихой осенней ночью один мальчишка перешагивает порог своего дома в последний раз. Он уходит, не оглядываясь и не сожалея, и никто не выходит его проводить. Пропажу мальчишки заметят, может быть, через сутки. И сегодня этого мальчишку еще зовут Нетсу. А завтра — уже нет.