Копоть

Вмиг широкий мир, коего достичь пытался Трубочист, стал таким же далёким, как и звёздочка, мерцающая в дали. Всё закрутилось, завертелось. Волнами прибрежными забилось, как сердечко, и вдруг пропало. Не стало мягким бризом, не притихло нежным светом, а исчезло. Исчезло, и будто бы внутри фарфорового тельца начисто всё съело. В нерешительности и сухости чувств остатка он спускался с Пастушкой вниз обратно. Домой, на полку. Где ждёт их дедушка китаец, где так и облизывается на свадьбу с его любимою Козлоногий генерал-капитан-сержант. Ох, как же горестно то было осознавать, но что-то с треском обломилось. Вдруг показалось не столь важным. Они же вместе. Он с Пастушкой. Вот выглядывают уж из камина боязливо. Проверяют, вдруг их схватят, чуть что выйдут на свет тусклых свеч. И будто бы из темноты кто-то прожигает взглядом, и точно как кузнечики подпрыгивают, пятясь задом. Так идут шажками понемногу и натыкаются на бедняжку дедушку. - Ох, мой дедушка. - протянула ласковым голоском в сожалении Пастушка. Пред глазами открылся вид на осколки, лежащие вразброс. Разбился, видно, пока ловить парочку пытались все в яростной погоне. Трубочист приободряет и с серым оттенком тлеющей досады говорит о том, что китайца ещё можно починить. Что приклеют ему спинку, а в затылок забьют хорошую заклёпку. И будет он совсем как новый и успеет ещё наделать им много неприятностей. - А этот. - фарфоровая ручка указала вверх на мирно спящего генерал-капитан-сержанта. Храп его был столь громок, что диву даться можно, как он не очнулся сам же от него. - Делает вид, что не заметил моего возвращения. Он просто невоспитанный нахал! - возмутилась сей картине куколка, расплёскивая руками в стороны. Но ах, как мягки её движенья. Не смотря ни на какие обстоятельства, всегда так нежна и элегантна. Конечно, мир широкий совсем не для неё оказался. Уж слишком сложен путь и грязен. Не для такой чарующей и хрупкой розы он предназначен. А трубочист... Он ею дышит. В любви к ней тонет и не слышит, как задыхаются мечты. Ох, разве не пред ним сейчас они? Не о Пастушке ль грезит он днями и ночами? Почему на сердце так гнетуще? Не знает. И будто знать и не желает. Как успокоилась в сердцах Пастушка, поднялись наверх они на полку. Там, чаруясь собою и долгому отходу, милая встала на свой именной пьедестал, где в раскрытьи радости возвращенья восклицала. - Я так счастлива, милый! А ты? - любезно вопрошает, но не слыша тотчас ответа, спрашивает вновь. - А ты? - ни звука. Лишь тихая, холодная вьюга пред глазами трубочиста предстаёт. Она замела белёсой дымкой сизые очи, не отпуская, заглушая мысли прочие. О парусах, раскрытых ветром. Об улочках, освещённых вечерним светом фонарей. И о любви к Пастушке... Пастушке. - А ты? - настойчивый колокольчик у самого уха обратился колоколом, что чуть не разбил вдребезги своим биением. - Ах, да... - отзывается не глядя. Ведь взгляд его всё так же пуст. Он остался в мире внутреннем далече. Как же его вернуть? - Ну конечно я счастлив. - тихо, без привычного звона, из под еле раскрывающихся губ звучит. И садится Трубочист на одно колено, едва касаясь длани девушки устами. Веки прикрывает и молвит, шепча. - Конечно я счастлив... На следующий день, как и пророчил Трубочист, дедушку китайца успешно починили. Спинку прикрепили, да в затылке поставили хорошую заклёпку. Так поставили, что более кивать не мог, хоть и стыдно в том признаться ему было. Сверху послышался рокот копыт и смачный, протяжный зевок. То генерал-капитан-сержант Козлоног, проснулся и вышел на свет. Оглядел всю округу со своей неописуемой вершины и зацепился зорким взглядом за возвратившуюся куколку в платьице пышном нежно-розовом и с пастушьим посохом в руке. Иную же держал подле лица своего, до безобразия чистого для рабочего с чёрной копотью, Трубочист. Ух, как Козлоног его терпеть не мог. Розовы щёки у мальчишки на белом фарфоре, да не от бесстыдства, а просто! Так уж решил художник-мастер. Нет, сделать принца, какой-то жалкий трубочист нахалец. Ишь, посмел на его преданность посягнуть. Пускай сама эта преданность официально и не его вовсе. Но всё же. - Вы что-то загордились с тех пор, как разбились! - насмешливо качая головой, сказал он старику китайцу. - А мне кажется, тут гордиться особо нечем! Что же, отдадут её за меня или нет? - чуть гневливо прорычал, указывая своею страшною деревянною лапой на Пастушку. Парочка лишь стоит и глядит опасливо на большую статуэтку с заклёпкой на затылке. Кивать дедушка уж не мог, и принял это Козлоног как отказ в помолвке. И не смотря на раннее иллюзорное безразличие, такая новость разозлила его прямо-таки до чёртиков. Топнул он грозно копытом и свирепо глядел, то в перманентно хмурое лицо старика, то в милое испуганное личико Пастушки, то.. А мальчишка уж видно, тоже сильно загордился, как и вредный его тесть. Даже не смотрит на него, лишь на ненаглядную девицу. - Ах, значит так?! - возглас бесистого чёрта оглушил всю округу. Даже Трубочист поднял свои тонкие брови и всё же обратил внимание на представление, полное театральщины с ярко отчётливой фальшью. - А и не нужно. - угрожающе, с острым оскалом и веселящимися глазами глаголит. - Раз она не может, я требую руки его! - с сильным нажимом и жирно выделяя последнее слово, указательным пальцем некрасиво тычет прямо на Трубочиста, символично для себя проводит линию, как бы перечёркивая шею. "Не заполучил красавицу жену, так тебя, паршивец, к себе я заберу. И будет всем неладно!" - подумал Козлоног, да засмеялся, клокоча аки нахохлившийся ворон. - Ой как! - не сдержалась Пастушка и рот прикрыла аккуратными ручками, пребывая в шоке. - Дедушка! - кличет в развороте, но в ответ ей тишь да стать. - Да как ты можешь? Любимый, тебе следует бежать. - в конце обращается к милому напротив. Тот лишь качает головой и отвечает, будто только очнувшись от долгого сна. - Куда? - В широкий мир! Ты ведь так туда хотел. Смотри, не мешкай, иначе попадёшь туда, в тот тёмный ящик, от которого мы так старательно скрывались! - восклицает, схватившись ручками за бледные ладошки. - Но в том широком мире ведь не будет со мною тебя, дорогая. - взгляд опускает и тише добавляет. - Мне уж милее мысль станет быть подле Козлоного, зная, что ты рядом, чем плыть где-то там, в далеке и без тебя. - он повторно в несогласиии качает головой. И заладил же. В точности как дедушка. В ответ девушка лишь хмурится и медленно выпускает чужие руки из своих. Сверху на своеобразную сценку всё так же смотрят злые, но такие довольные, чёрные как смоль глаза. Им весело, смешно. Можно даже смело сказать - злорадостно. Было ли у генерал-капитан-сержанта желание действительно жениться на ком-то лишь из непомерной алчности, ведь он уже имел целых одиннадцать жён, или то тяга насолить и сделать больно хоть как-нибудь. Не ясно. Но он определённо испытывал некое своё, отличительное, извращённое удовольствие, прося руки, по сути, своего врага. - Ну вот и замечательно. Как прекрасно с Вами договариваться. Устроим свадьбу завтра! Меня, мой шкафчик и конечно же драгой ящичек с жёнами обещали накануне перекрасить. Вот уж будет красота-а. - тянет сладостно, варкуя с воздухом рукой и в мечтаньях уплывая. Но осекается при одной лишь мысли. - А ты! - и снова тычет бескультурно пальцем на Трубочиста чёрт. - Посмеешь сгинуть с глаз, лишишся жизни тот же час. Слово помяни! - как закончил жаркие кидать угрозы, так рыкнул, что уши в миг завяли. Потом он развернулся, лёг, и слышно было лишь как тот скрежещет своими челюстями. Трубочист поглядел на это и с тяжким вздохом поплёл к именному пьедесталу, где, оперевшись головой на тоненькую лестницу, и грустно провожая взглядом день, уснул, в ожиданьи злосчастного часа немыслимого рока. Так минуло несколько часов, пока не наступила полночь. Выждав время, когда все уснут, из маленькой норки выглянул мышонок с неестественно голубой шёрсткой. Высунул сначала носик, глазами поморгал, да сделал первый шаг. Поглядел он вверх на подзеркальный столик . Немного подумал что-то про себя и полез. И вот уж был он наверху, пред ним стояли три фигурки, но шёл он лишь к одной из них. С оглядкой подкравшись и в нерешительности чуть помявшись, положить хотел уж мягкие лапки на тёмные плечи, да высоковато оказалось. Повертелся, посмотрел и вдруг как свечка над головою загорится, так мысль заискрится. Залез на чёрную тоненькую лестничку и, оказавшись совсем близ хрупкой головы, зашептал. - Э-ей, Трубочист, очнись. Очнись. - фигурка качнулась несколько раз под тягой ручонок, но так и не проснулась. Сей факт взбудоражил мышонка. Как так? Он пробовал снова и снова, с усердием шепча юноше в ухо. И к разу третьему пышные ресницы затрепетали всё же, открывая взору смутный вид растерянной мордочки. - Трубочи-ист. - позвал его повторно. Лапки переместились на розовые щёки, слегка похлопывая для скорейшего возврата концентрации. - Ох.. - наконец-то картинка стала достаточно чёткой и смог сквозь пелену тернового сна разглядеть трубочист мышонка. - Ты что же тут? - Очнулся! - воскликнул и тут же прикрыл ротик. Оглядевшись раза пять, залепетал тише прежнего. - Я видел, как вернулись вы с Пастушкой и что противный деревяшка тебя под венец забрать уж захотел. Н-ну бред же! - сжимает руки в кулаки и мелко в непонимании жестикулируя пищит. - Ну как же так? Почему ты не сбежишь? Ты любишь, знаю. Н-но я ни за что не поверю, что жизнь во тьме душе твоей ближе, чем, пускай и в одиночку, отправиться в широкий м-мир! - от столь чувственной тирады всё чаще начал заикаться, да запинаться. - Хочешь, давай вместе убежим? На Трубочиста смотрела пара больших невинных глаз. Они сверкали и блестели от подступающей к ресницам влаги. Так искренне, в некоем отчаянии глядели и не верили. Не верили мечте, столь яркой и чарующей, но к сожалению, потухшей. Не могло всё так перемениться. Они знакомы совсем-совсем немного. Но мышонок видел тот огонь, запал. С каким стремленьем Трубочист с Пастушкою бежал. И может то любовь была, та самая. Но почему теперь она стремится в темнице тесной запереть его, а не сил дать жить и дальше. Столько ведь возможностей в конце концов, ну разве на одной лишь кукле мир весь сводится? Разве не сам же Трубочист велико возвышался, говорил: "Мужайся!" и в добрый путь подталкивал мышонка? Да что ж творится в голове его? Понять бы. - Я-я.. Я не отступлюсь! Не брошу друга своего. Трубочист, смотрящий на маленького голубого оборванца с до боли сожалеющим выражением лица, смотрит так.. прискорбно. Будто тот, кого так пытается он вытянуть на белый свет, подальше от всех козлоногих бед, уснул. Пропал. Исчез во вьюге. Остался там, на крыше, средь звёзд потерянный. Совсем не слыша зова чужого ему сердца. - Спасибо, правда. Но не стоит. Попадешься на глаза генерал-капитан-сержанту, потом проблем не оберёшься. - Я не страшусь! - "Ну а ты с каких пор?"- бьётся мысль в голове. Трубочист тихонечко посмеивается, так грустно. Как над колющей сердце шуткой. И ведь правда колит, где-то в глубине. Незримой тонкой иглой стальной булавки, так и рвётся пробить полый беленький фарфор. - Я не могу предать любовь Пастушки. Я нужен ей. Мы вместе обручится быль готовы. Вот только этот Козлоногий.. - головка падает на приподнятое плечо в досаде. Не повезло. - Да разве тебя она любит? Как замаралась, так сразу всё, тушите свечи, отплывают корабли! - ругаться начал вдруг мышонок. Он видел, как всё приключилось, и Трубочист, как в трансе хлопочущий о своей прекраснейшей, чистейшей дорогуше, казался ему малясь.. слепым. - Внимания твоего хотела лишь, не более. А как довольна лицом стала, как пред ней сел ты на колено. И всё равно, с каким же чувством. - на глаза от несправедливости наплыли слёзы. - Ей всё равно, с тобою она будет или с кем ещё. Главное прекрасной быть да на виду у всех! - пищал, уж не беспокоясь совсем за вызываемый собою шум. Хотелось высказаться. Он так старался ведь помочь. Да юноша напротив не внемлял ему совсем, не слушал. Трубочист стоял как громом поражённый. Слова разбили душу в пух и прах. Да как он смеет, да на Пастушку наговаривать такое. Такое... И воспоминания невольно бьют по голове. Как завидно вздыхала девушка в театре, как оставила его на крыше, не ожидая возвращенья даже. Тогда.. Она ведь правда могла уйти и без него. Но как же? Нет! Всё ложно. Она бы долго горевала, то лишь непредусмотрительность её. Конечно, обещала быть с ним, идти в широкий мир без возможности вернуться. Не рассчитала, поставила неверно оценку своих сил. Всего лишь... Но любим. Ею он любим! - Ты бредишь... - неверящий взгляд вдруг обратился злостью. Бесконтрольной злостью, гневом и внезапным отвращеньем к другу. - Уходи. Видеть тебя я не желаю. - слова жгучие звучали до непростительного грубо. Они вонзались в сердце осколками разбитого стекла, травили ядовитой ртутью пустые лёгкие и щипали невидимою солью тёмные сизые глаза. Мышонок, не ожидавший такого ответа, лишь в растерянности стоял на месте. Бежать иль остаться? Всё бросить иль мужественно преодолеть ненастье и вразумить бедного несчастного? - Я молю, оставь меня! - свалившись на колени взвыл парень. Последние слова стали точкой преткновения. Мышонок сорвался с места и скрылся в ближайшей щели. Трубочист же так и остался ронять слёзы под тяжким взором очнувшегося от шума дедушки.