Arguments

С самого начала ваших отношений с Ацуму ты понимала: волейбол всегда будет для него на первом месте. Запланированные свидания, редкие встречи — ты знала, на что идешь, и поэтому никогда не обижалась. Его страсть к спорту была слишком очевидной, чтобы ее не уважать. Ты видела, как его глаза загорались каждый раз, когда он выходил на площадку, и это завораживало. Ты никогда не уставала смотреть, как он отдаётся игре всей душой. Нет, его одержимость волейболом тебя не раздражала. Наоборот, ты восхищалась его преданностью и целеустремлённостью. Но вот что действительно задевало — это его привычка приплетать свою любовь к спорту в каждый серьёзный конфликт между вами. Мелкие споры вы переживали спокойно, но когда дело доходило до более серьёзных ссор, он неизменно доставал этот аргумент. Стоило тебе упомянуть свои обиды — будь то его напряжённый график, нехватка общения или что-то ещё — как он тут же напоминал: волейбол для него всегда был и остаётся главным. Это его выбор. Его карьера. Его страсть. Его первая любовь, появившаяся задолго до тебя. Ты знала, что он никогда не говорил этого прямо, но именно так ты себя чувствовала. После бесконечно пропущенных свиданий, несостоявшихся звонков, отсутствующих объятий и всего, что парень должен был давать своей девушке, тебе становилось ясно, почему уверенность в себе начала разрушаться. Ты убеждала себя, что никогда не была для него таким же приоритетом, как его спорт. И это ранило. Больно было осознавать, что ты не стоишь на одном уровне с волейболом. Но ты никогда бы не призналась ему в этом. Ты боялась показаться навязчивой, той партнёршей, которая станет преградой на пути к его мечте. Но чувство неуверенности росло внутри тебя, становясь почти невыносимым. И оно, казалось, готово было вырваться наружу, когда Ацуму нашёл способ ещё сильнее отдалиться, посвятив волейболу больше времени, чем когда-либо. Кризис наступил, когда ты не выдержала и решила поговорить с ним. Это случилось после очередного его позднего возвращения. Ты больше не могла мириться с пустой кроватью, непрочитанными сообщениями и тем, что ваши отношения стали односторонними. Ты лежала на диване в тёмной гостиной. На фоне играл какой-то фильм, который ты даже не смотрела. Теряя терпение, ты устало тёрла глаза, ожидая, пока Ацуму наконец вернётся. Ты надеялась, что сможете хотя бы обсудить следующее свидание или хотя бы придумать, как вернуть живое общение в ваши отношения. На Ацуму навалилось множество важных матчей, и давление, которое он испытывал, чтобы стать лучшим связующим, явно заставляло его работать изо всех сил. Вначале ты понимала его, когда он говорил, что времени на вас двоих будет меньше, ведь он сосредоточен на тренировках. Ты видела его труд и преданность своей мечте. Но твоя поддержка начала трещать по швам, когда ты поняла, что ваше время вместе стало исчезающе малым. Ты надеялась, что даже при его занятости останутся хотя бы короткие моменты: поговорить перед сном, поцеловать друг друга утром. Но эти ожидания обернулись пустотой. Ацуму всё больше отсутствовал, и ты не могла вспомнить, когда в последний раз разговаривала с ним дольше, чем пару минут. Осознание того, что вы почти не общались последние три недели, больно сжало твоё сердце. Ты обняла себя, пытаясь успокоиться, и почти поддалась сну, как вдруг услышала тихий скрип входной двери. Он вошёл с усталым видом, поставив на пол дорожную сумку и пакет с едой навынос. Потерев глаза, он тяжело вздохнул, его плечи заметно опустились. Лишь заметив тебя на диване, он натянул на лицо напряжённую улыбку. — Почему ты ещё не спишь? — спросил он, подавляя зевок. — Я хотела, чтобы мы поговорили, — ответила ты мягко, сдвинувшись на диване, чтобы дать ему место. Но он остался стоять, глядя на тебя с усталым и равнодушным выражением лица, из-за чего ты вдруг почувствовала неловкость. — Извини, но мы можем сделать это завтра? Я правда устал, а утром снова тренировка, — сказал Ацуму с лёгким раздражением, уже направляясь к спальне, не дождавшись твоего ответа. — Серьёзно, Ацуму? — резко окликнула ты, чувствуя, как в груди поднимается гнев. — Мы даже не можем поговорить минуту? Ты настолько занят, что для меня у тебя вообще нет времени? Он остановился, бросив на тебя сердитый взгляд. — Я же предупреждал тебя! — раздражённо ответил он. — Я говорил, что буду занят. Почему теперь ты пытаешься сделать из меня плохого? — Я буквально не видела тебя неделями, Ацуму, — резко сказала ты, стараясь держать себя в руках. — Ты приходишь домой, когда я уже сплю, и уходишь до того, как я просыпаюсь. Единственное, что мы делаем как пара, — это спим в одной комнате. Это всё. — Ты всё больше злилась, а его раздражённый взгляд только подливал масла в огонь. Ты начала чувствовать себя больше соседкой по комнате, чем его девушкой, и это разрушало остатки твоей уверенности. — Ты думаешь, я смогу быть одним из лучших связующих в Японии без ежедневных тренировок, дорогая? — проговорил он, и это обычно ласковое «дорогая» теперь звучало колко, почти язвительно. Он изо всех сил старался держать себя в руках, но раздражение в его голосе уже прорывалось. Для него твоя претензия была нелепой: ты же знала, как важен для него волейбол. Почему ты не можешь просто поддерживать его, даже если это значит видеть его реже? — Очевидно, я знаю, что тебе нужно тренироваться, Ацуму, — бросила ты, с трудом подавляя гнев. Ты старалась говорить спокойно, но голос всё равно звучал напряжённо. Тебе хотелось накричать, высказать всё, разрыдаться и признаться, как сильно ты скучаешь по нему, но гордость не позволяла тебе потерять самообладание. Он должен понимать: ты не требуешь невозможного, просто немного больше времени вместе. В конце концов, ты его девушка, и он должен был это учитывать. — Мне нравится, что ты так увлечён своей работой, — продолжила ты уже мягче, стараясь донести свою мысль. — Но я скучаю по своему парню. Я не прошу выбирать между мной и волейболом. Я просто хочу, чтобы хоть небольшая часть твоего времени была нашей, только нашей. Ты смотрела на него с надеждой, но его взгляд оставался холодным и раздражённым. — Это всё? Ты просто чувствуешь себя нуждающейся? — бросил он, сложив руки на груди. — Ты знаешь, как много для меня значит волейбол, и всё равно продолжаешь требовать такие вещи. Волейбол всегда был и будет на первом месте, ясно? Я не понимаю, чего ты хочешь от меня, но сейчас для меня самое важное... — Он осёкся, заметив, как твои глаза наполнились слезами, которые ты больше не могла сдерживать. — Волейбол! — перебила ты, голос дрожал от злости и обиды. — Да, я знаю! Боже, я знаю! Волейбол — это твоя работа, твоя страсть, твоя жизнь. Я знаю! — Твои слова звучали всё громче, а голос срывался. — Ты думаешь, я этого не понимаю? Ты думаешь, я не знаю, что всегда на втором месте? Каждый раз, Ацуму. Каждый. Чёртов. Раз. Слёзы наконец вырвались наружу, а сдерживаемое напряжение хлынуло лавиной. Ты пыталась говорить, но рыдания заглушали слова. Ацуму смотрел на тебя, явно растерявшись, но ты уже не могла остановиться. — Я думала, что быть второй после волейбола будет нормально, что я всё равно буду чувствовать себя первой в твоей жизни. Но это не так, — твой голос сорвался, дрожа от боли и обиды. — Ты даже не заботишься обо мне. Боже, прости меня за то, что я так сильно тебя люблю. Ты перестала бороться с эмоциями, позволив себе всхлипывать, рыдать и говорить всё, что накопилось. Последнее слово — «раздражает», словно эхо его собственных колких слов, ты произнесла хриплым голосом, поднимая глаза, чтобы встретиться с его взглядом. В нём читалась тревога, растерянность и, возможно, сожаление. Ацуму всегда был неуклюж в словах. Раньше это казалось тебе забавным, вы даже шутили об этом. Но сейчас, когда тебе так отчаянно нужно было его утешение, эта особенность стала невыносимой. Его молчание только усиливало твою боль. Ты усмехнулась, но в этой улыбке не было радости. Встав с дивана, ты прошла мимо него, направляясь в спальню. Ты закрыла дверь за собой и даже повернула замок, словно ставя между вами ещё одну невидимую преграду. Слёзы всё текли, бурлящий гнев сменился удушающей болью, которая заставила тебя плакать, зарывшись лицом в подушку. Ацуму остался стоять на кухне. Он не двигался, его взгляд был прикован к закрытой двери, а мысли хаотично метались в голове. Правда была в том, что он понятия не имел, как всё исправить. Он никогда не видел тебя в таком состоянии. Перед глазами стоял твой опустошённый взгляд, мелькнувший в тот момент, когда он снова поставил волейбол выше тебя. Он понимал, как ты старалась быть частью его мира. Ты была той, кто всегда сидел на трибунах, ждал его после тренировок, чтобы сказать «спокойной ночи», просыпался раньше всех, чтобы пожелать удачи перед матчами. Ты изо всех сил пыталась синхронизировать ваши жизни, а он? Он застрял в собственных эгоистичных привычках, так сильно, что даже не замечал, насколько ты в нём нуждаешься. Ты отдавала ему всё, что могла, и даже больше. А он не нашёл времени, чтобы подарить тебе хоть что-то взамен. Он тоже чувствовал себя одиноким. Но твои милые сообщения, поцелуи утром и пожелания удачи перед каждым матчем напоминали ему о твоей поддержке. И этого казалось достаточно, чтобы не чувствовать себя покинутым. Но он не отдавал ничего из этого обратно. Эта мысль причиняла ему боль. Он никогда не осознавал, насколько одинокой ты могла быть рядом с ним. Именно поэтому он чувствовал себя таким ничтожным. Ты приложила столько усилий, чтобы ваши отношения существовали, а он... боялся. Боялся своей растущей к тебе привязанности. Боялся того, как сильно он начал зависеть от твоего присутствия. Боялся, что ты начала значить для него столько же, сколько волейбол, потому что никто прежде не занимал в его сердце такого места. Особенно он боялся того дня, когда перед ним встанет выбор. Но ты никогда не заставляла его выбирать — и напомнила ему об этом своим терпением. Эта мысль сжимала его сердце, пока он прокручивал всё снова и снова, нервно покусывая губу. Он чувствовал, как сходит с ума, размышляя, как всё исправить. Он хотел ворваться в спальню, упасть перед тобой на колени и умолять о прощении, но решил, что тебе нужно пространство. В конце концов, он сам виноват, и последнее, что он мог сделать, — это не нагружать тебя своими оправданиями. Он уже собирался устроиться на диване, чтобы переночевать, когда услышал, как открылась дверь спальни. Его сердце замерло, и он резко обернулся. Ты стояла в дверях, с заплаканным лицом, но твои глаза были устремлены на него. Ацуму мгновенно выпрямился, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он всё ещё не знал, что сказать, но понимал, что должен сказать хоть что-то. Ты заслуживаешь объяснений. Он знал это. Но чувство вины душило его, пока он вспоминал, как сильно ты его любишь. А ведь если бы он любил тебя по-настоящему, как ты заслуживаешь, ты бы не плакала из-за него всего несколько минут назад. — Прости, — наконец сказал он, голос был робким и неуверенным. Его взгляд искал твоего разрешения продолжить. Когда ты едва заметно кивнула, он почувствовал слабую надежду. — Я... я не имел в виду того, что сказал. Я был... нет, я неправ. — Он спотыкался на каждом слове, пытаясь найти подходящие. Это всегда было его слабым местом — говорить о важных вещах. И в этот момент он сильнее всего хотел вернуться назад, остановить самого себя и просто обнять тебя. Обнять, чтобы всё стало лучше, без необходимости что-либо объяснять. — Ты знаешь, что я ужасен в извинениях, — начал он, чувствуя, как его голос дрожит от напряжения. — Так же, как ты знаешь обо мне всё. И... я думаю, что люблю тебя больше, чем волейбол. Нет, точно больше, потому что всё, что я делаю, имеет смысл только благодаря тебе. Так что прости меня за то, что я такой сложный. Ты никогда не была второй. Ты для меня всё. Ацуму замолчал, осознав, как сильно покраснел от своего признания. Он никогда раньше не чувствовал себя таким уязвимым. Это была одна из тех вещей, которые причиняли ему боль в его безумной любви к тебе — ты каким-то образом вытаскивала наружу даже те части его души, которые он привык скрывать ото всех. Тишина повисла между вами, пока он напряжённо ждал твоего ответа, его сердце замирало от страха. И он наконец получил его — не в словах, а в твоих действиях. Ты бросилась к нему, обхватив его талию руками и уткнувшись подбородком в его грудь. Твои глаза, всё ещё покрасневшие от слёз, светились, а губы растянулись в нежной, но вымученной улыбке. — Я скучала по тебе, Цуму, — прошептала ты в ткань его рубашки. Его руки опустились, чтобы пригладить твои волосы, и он прижал тебя к себе, как будто боялся снова потерять. — Теперь я здесь, — тихо сказал он, чувствуя, как его тревога растворяется в твоих объятиях.