Чудовища

      — Тося, здравствуй! Как дела?       Девочка только вышла из школы, не успела даже спуститься с крыльца, как тут же услышала знакомый, звучный голос. После света жёлтых ламп глаза не сразу привыкли к белому снегу вокруг. Пришлось щуриться и часто-часто моргать, чтобы толком рассмотреть лицо мужчины.       — Ой, дядь Мить, а я вас так сразу и не признала, — признаётся Тося, поправляя тяжёлый заплечный ранец. — У меня всё хорошо, вот, пятёрку за стих получила сегодня!       — Пушкина, небось, учите?       — Точно! — смеётся пятиклашка. — Про зиму, и бурю, и!.. кружку!       Митяй улыбается в ответ, вымученно, совсем не искренне, но на его счастье, этого толком и не замечают. Нахлабучив неловким движением меховую шапку по самые брови, он чешет облысевший затылок и оборачивается назад. Детвора неохотно покидает школьный двор. Повсюду шум и гам. Курящие за углом старшеклассники, грозные и совершенно неуправляемые по словам учителей, наблюдают за мелюзгой. Кто-то играет в снежки, где проигравшему засыпают за шиворот огромными горстями снег. Ребята постарше пару дней назад залили ледяную дорожку, и теперь, разбежавшись, скользят по ней, портя подошву зимних ботинок.       — Тось, а ты знаешь что?..       Мужчина вновь поворачивается к соседской дочке, впрочем, в такой маленькой деревушке все друг другу соседи. Смотрит в большие синие глаза, что так невинно, совсем по-детски на него глядят в ответ, и кулаки невольно сжимаются. Скрипят перчатки, от этого звука тотчас сводит челюсть.       «Мы ведь уже решили всё!» — говорит он сам себе, и снова пытается улыбнуться ребёнку.       Желтоватые зубы виднеются из-за бледных, уже синеющих от холода губ. Глядя на него, Тося думает, что Митяй будто сошёл с детского рисунка: с большим красным носом, бурыми усами под ним, густыми, колючими, и вечно собирающими снежинки.       — Я маму твою встретил, когда из магазина возвращался. Она попросила тебе передать, чтоб ты не домой шла, а к лесу. Ёлку с тобой выбрать хочет.       Глаза девочки становятся ещё больше, светятся счастьем. Личико вытягивается от изумления, и она радостно улыбается, даже подпрыгнув на месте от нетерпения.       — Наконец-то! А то все мои друзья уже ёлки поставили! У Тольки ещё с самого начала декабря стоит. Ему родственники из Мурманска бандеролью гирлянду прислали. Яркую-яркую, светится так чудно и по-разному, то мигает, то затухает, а потом снова, быстро-быстро так!       — Вот так чудеса, — хмыкает Митяй. — В общем, Тосенька, ты не забудешь?       — Нет, я мигом туда!       Девчонка бегом спускается по крыльцу вниз, едва не поскользнувшись на последних, совсем обледеневших ступеньках. Снег привычно хрустит под ногами, пока Тося вприпрыжку пробегает через школьный двор. Ранец на длинных лямках мотает из стороны в сторону, вязанная двуслойная шапка норовит сползти прямо на глаза. Её приходится постоянно поправлять, задевая колючими варежками уже раскрасневшийся на морозе нос.       — Мы же в снежки поиграть все хотели! Ну, Тося! Куда ты?       Наташа уже успела разыграться, и, разгорячённая, она бросается на спину подружки, едва не сбивая её с ног.       — Татка! — вскрикивает Тося недовольно.       Оттолкнув соседку по парте, она топает ножкой, принимая совершенно серьёзную позу, ещё сильнее заинтересовав одноклассницу.       — Завтра ещё поиграем! Меня мама позвала ёлку выбирать! Она наверняка меня уже давно ждёт. Кричать будет, если сразу не приду.       — Ай, ну и ладно! Ну и иди! — Татка отворачивается, так забавно, совсем по-взрослому сложив руки на груди в порыве своей обиды. — Обещала ведь сегодня…       Тося разрывается внутри от бушующих мук выбора. Растерянно смотрит на виднеющиеся где-то на горизонте верхушки высоких сосен, заботливо припорошенных снегом. Провожает взглядом дядю Митю, сунувшего замёрзшие руки в карманы, а после глядит на подругу.       — Ладно, быстро только!       Наташа тут же взвизгивает радостно, и бросается к другим ребятам. Тося только портфель успевает с себя сбросить, как в неё тут же прилетает пушистый снежок, разбиваясь о ярко-красную шапку. Здоровенный бубон тут же напитывается подтаявшим снегом, прилипая к затылку.       — Ух, сейчас покажу тебе!

******

      — Мам? Мама!       Детский крик, громкий и полный надежды, должен был эхом прокатиться по чёрному лесу, но чаща сожрала его, поглотила своей непроглядной тьмой. Девочке казалось, что всего минуту назад ещё только-только стали опускаться сумерки, а теперь — куда ни глянь — клубящаяся, смолянистая темнота. Деревья сдерживали порывы северного ветра, но его сиплые завывания погружали в холод. Тося привыкла мёрзнуть — на севере иначе не бывает, но этот холод, лесной и пугающий, был совсем другим, не знакомым.

Что же теперь делать?

      В груди клубками змей ворочалось волнение. Страх сжимал обледеневшими, костлявыми пальцами сердце. Тося не могла понять чего боится больше, злую, заждавшуюся её маму, или тишину леса. Раньше она никогда сюда не приходила, ни с друзьями, ни даже с мамой. Взрослые рассказывали жуткие истории про окружающую их посёлок чащу, учителя из года в год просили туда не соваться, и все девчонки пятого «Б» класса их слушались.

А если мама уже дома?

      Вдруг вдалеке мелькнул чей-то силуэт. Сперва хотелось закричать от страха, но замёрзшие, потрескавшиеся на морозе губы больно было просто открыть. Крик застрял на уровне гортани, и девочке пришлось его проглотить. Тут же неприятной болью обдало горло, на язык попала слюна с привкусом гноя.

Заболела. Теперь мама точно разозлится.

      Силуэт снова шмыгнул между деревьев. Так далеко, что разобрать, ближе он стал, или дальше, было никак нельзя. Единственное, за что ухватился взгляд — короткое древко в руке. Тося тут же смекнула, что то наверняка был топорик, ведь все под новый год сюда приходят из посёлка рубить ёлки. Девочка воодушевилась тут же: наверняка тот человек и маму её тут мог увидеть! Несмотря на холод, что уже давно добрался до самых костей, она с новыми силами бросилась вперёд. Сперва хотела бежать, только вот ноги её увязали в снегу так сильно и глубоко, что если резко ногу поднять, можно и без валенка остаться. И всё же, Тося шла вперёд, стараясь разглядеть во тьме силуэт, снующий меж деревьев впереди.       Вдруг сбоку, откуда-то из-за можжевеловых кустов, послышался хруст. Дрожащее от холода тело тут же обдало жаром, словно кипятком. В светлую голову пятиклашки мигом прорвалась единственная мысль, испуганно завопившая в сознании: звери! Её ведь, как и других ребят, всегда пугали дикими зверьми из этого леса. Она и сама слышала, как каждую зиму по ночам выли волки, и им вторила завывающая в ответ метель. Слышала как ревут злые, проснувшиеся от спячки медведи, и даже слышала как сбросившие рога лоси ревут. Вот и сейчас она заметила меж припорошенных шапок кустов и деревьев длинные, вытянутые, изогнутые в разные стороны рога. Испуганный крик застрял в горле, девочка боязливо зажмурилась всего на мгновение, а когда открыла глаза, рогатой тени уже и след простыл.       Прямо над ухом раздалось тяжёлое дыхание, обдавая лоб и щёку теплом, неприятным запахом сигарет и прогнивших зубов. Как долго она на самом деле стояла и жмурилась, раз даже не услышала приближения того самого человека, к которому пробиралась всё это время сквозь дебри?       — Дядя Фима? — удивлённо лепечет она, разглядев в незнакомце с топором соседа, что жил в паре домов от её с мамой хатки. — Вы ёлки рубите? А я тут маму ищу, вы не видели?..       Детский голос обрывается, затихает, будто певец, взявший самую высокую ноту, сорвал голос. Ефим поднимает топор над головой, замахиваясь. Глаза его, полные какой-то неестественной ненависти к маленькому ребёнку, прожигают Тосю насквозь. Она вскрикивает и падает каким-то чудом в снег, когда топор со свистом рассекает заледеневший ночной воздух. Девочке показалось, будто её толкнул кто-то в последний момент. Или то было простое инстинктивное желание сохранить жизнь, спастись, защититься с чьей-то помощью?       Фима удивлённо уставился на ребёнка, качаясь из стороны в сторону, едва удерживаясь на ногах. Разумеется, перед тем как решиться на задуманное, он тяпнул для храбрости, не сто, и даже не двести грамм. А теперь перед его глазами мелькало будто сразу две девчонки — они то собирались в одну, то уползали во тьме друг от друга в стороны. Мужчина тряхнул головой, чтобы прийти в себя, и Тосю кольнуло острой иглой адреналина. Вскакивая на ноги, поднимая вокруг себя снежные вихри, она даже не обратила внимание на упавший в сугроб ранец, и бросилась бежать. Сердце сжималось от ужаса всякий раз, когда она слышала хруст снега за спиной и неразборчивые крики соседа-злостного-алкоголика. Дышала через раз. Подкашивались ноги, взгляд мутнел, но всё равно цеплялся за рогатый силуэт, что вырастал между деревьями то тут то там, молчаливым наблюдателем сопровождая эту картину. Когда девочка всё же решилась оглянуться, не сдержала испуганного вскрика, что больше был похож на писк маленького слепого котёнка, отбившегося от матери. Ефим был уже совсем близко, и теперь не пытался схватить её за шкирку, как мгновение назад, а вновь замахнулся топором. Грязное, кое-где ржавое лезвие сверкнуло в свете полной луны. Сердце замерло в момент всепоглощающего ужаса, заболело, сжатое тисками оторопи. Лёгкие неохотно раскрылись, принимая в себя кислород последнего входа прежде, чем Тося зажмурилась, скатываясь в заснеженный овраг близ бурелома.

******

      — Встава-а-ай!       Над самым ухом раздался то ли крик, то ли блеяние, то ли ржание. Тося открыла глаза моментально. Ослепительно-яркая, бледная луна сперва застлала всё своим ликом. Глаза медленно привыкли к такому чудному свету, и девочка разглядела тот самый силуэт с длинными, изогнутыми в стороны рогами. Она разглядывала его без толики опаски, будто на страх и ужас уже совсем не оставалось сил. Поднялась на ноги, как ей и было сказано, неловко отряхивая дублёнку от снега.       — Домой хочешь? — уже более очеловеченным голосом произнёс рогатый незнакомец. — Я отведу.       Тося не спросила ничего. Просто шла вперёд, размышляя о том, что раньше, она бы точно закричала. Или стала бы задавать вопросы такому странному лесному жителю без умолку.

Только вот «раньше», это… когда?

      Снег всё ещё хрустел под их ногами, но почему-то не оставлял следов. Крошечные снежинки задорно блестели в свете луны, и, казалось, складывались даже в какие-то слова. Девочка всё пыталась их разглядеть, понять, что могло быть зашифровано в снегу, но отвлеклась — они пришли к дому. В тишине этой ночи было различимо лишь пыхтение двух мужчин, забравшихся на участок. Один пытался перекинуть верёвку через ветку рябины, и устало выдохнул, когда у него это, наконец, получилось. Другой подтянул что-то большое к другому концу верёвки, присел ненадолго на корточки, а когда поднялся, его товарищ стал тянуть за конец, подвешивая за шею тело пятиклашки с раскроённым черепом. Из зияющей раны, дрожа, будто бабушкин студень, трясся розовато-серый мозг. Черты лица были практически неразличимы под густым слоем запёкшейся крови. Конечности болтались, будто высохшие ветки ивы. Словно не человека подвесили, а тряпичную куклу, набитую где-то тряпками, а где-то соломой.       — Зря мы это. Зря, — пробормотал один из мужиков.       — Блядь, Митяй! — шикнул на него другой. — Харе ныть! Всё, дело сделано. И ты тоже в нём поучаствовал, так что сиди и помалкивай впредь. Софа заслужила хлебнуть горя, да так, чтоб захлебнуться. Нечего было на Сизого донос писать. Сидела б лучше тихо.       — Она, может, и заслужила, но не дочь…       — Заткнись, Митяй, блядь, заткнись!       Из-за забора послышался грозный собачий лай. Мужчина прикусил язык, больше не собираясь повышать голос. Алкоголь отпускал, они оба приходили в себя, и теперь за слепой яростью пытались скрыться, не думать о том, что совершили.       — Стало быть, ты теперь в лесу со мной останешься.       Даже не вопрос, скорее сухая, меланхоличная констатация факта.       — У меня ещё не было гостей, которые бы оставались со мной на долго. Ты первая. Гордишься этим?       Девочка посмотрела в ответ совсем уж как-то обречённо.       — Раз ты первая, я подарю тебе подарок. Что ты хочешь? Я всё достать могу. Подумай только хорошенько, чтобы тебе в лесу со мной, старым чудовищем, скучно не было.       — Чудовищем? — одними губами переспросила девочка.       — Ну да, ты права. Среди нас тут только два чудовища, и те слишком заняты, издеваясь над мёртвым телом ребёнка. Чудовищами не рождаются. Их даже не узнать — все выглядят по-разному. Чудовищем тебя делают те, кто ходят вокруг, харкаясь ядом, разрывая душу словами острыми как ножи. Так что стесняться того, кем ты стал, точно не стоит. Про крайней мере пока ты вселяешь ужас в тех, кто сделал тебя таким.       Существо рассмеялось, хрипло, жутко, но совсем не злобно, и смеху его словно вторила вся тайга. Поднялся ветер, но совсем не холодный, метая туда-сюда хвосты пороши. Макушки сосен задрожали в ответном приступе хохота.       — И тебе стоит выбрать новое имя, — отсмеявшись, продолжил он.       — Зачем?       — Как это зачем? Ты ведь уже совсем не та девочка, верно?       Она обернулась, окидывая взглядом дерево, домик, и вдруг так ясно ощутила, что больше не тянет её туда. Больше не хочется поставить ёлку в углу гостиной, рядом с малюсеньким чёрно-белым телевизором. Не хочется украшать её дождиком, не хочется путаться в разноцветной мишуре. Даже к маме не хочется. И первым, что ощутила девочка, была пугающая пустота, что осталась от потери мирских желаний и забот. И пустоту эту хотелось поскорее заполнить.       — Подарок. Я придумала.       — И чего же ты хочешь?       — Хочу, чтобы сын с дочкой дяди Фимы, и племянник Митяя, жили и играли со мной, в лесу. Раз с тобой будет скучно, пусть тогда они останутся навсегда моими новыми друзьями.       Рогатый незнакомец развернулся, взглянув на девочку. Поперечные зрачки его глаз, похожие на жирные тире, подрагивали от восторга. Раскрылась пасть, и длинный как змея, скользкий язык очертил ряд острых клыков, облизываясь, хищно пуская слюну. Так слюной не исходят даже медведи по весне.       — Прекрасное желание, Хозяин Леса с радостью его исполнит, — протянул он, причмокивая, смакуя каждую произнесённую букву. — Лишь за него я готов отдать тебе ещё один, совсем маленький, подарок.       Когтистая лапа потянулась за пазуху, выискивая что-то в ворохе грязных, оборванных одежд. Предмет быстро нашёлся, и Хозяин Леса протянул девочке странную маску, которую та приняла, не мешкая ни мгновения.       — Кажется, новое имя я себе тоже придумала.       Существо задышало чаще, будто в каком-то экстазе. Его дыхание обдавало всё тем же теплом, запахом лесного мха, древесной смолы и влажной от пота шерсти.

Меня зовут…