Ящик мандаринов на красном снегу

Раскладушка мерзко скрипнула, как старые ворота. Стас приподнимается, растрёпанный и сонный, как зимний воробей. Рука тянется к будильнику, тихо звякнувшему от того, что его взяли. Тёмные брови почти сошлись на переносице. Ещё пятнадцать минут до того, как он начал бы звенеть своей трескучей трелью. Но что его тогда разбудило? Кашель из соседней комнаты стал ответом. Стас валится обратно лицом в подушку, набитую перьями, и натягивает на голову покрывало так, словно это может помочь. Но даже через такой барьер он слышит чужое буханье за межкомнатной дверью. Когда она кашляет, хочется перевернуться на другой бок и заткнуть уши. Так, чтобы и тот и другой палец встретились где-то внутри мозга, — так глубоко заткнуты уши. Чтобы квартира наконец-то хоть на мгновение погрузилась в благословенную тишину, не нарушаемую этим хрипловатым дыханием. Нет, он не желает ей смерти, но насколько легче была бы жизнь, если бы она просто замолчала хоть на день. Хотя бы одно утро, чтобы её просто не существовало здесь. Проветрить затхлую, пропитанную ею и гнилью комнату, чтобы она не жаловалась на холод. Уйти из дома на целый день на горку, которая стояла возле школы. Кататься на картонке с неё до покрасневших щёк и колющих от мороза пальцев рук и ног, не беспокоясь о том, что нужно идти домой до самой ночи. Просто собрать вещи в кулёк на палке, как на картинках из детских книжек, и уйти далеко-далеко. Но мечты остались мечтами, а в реальности пришлось-таки откинуть одеяло и встать с раскладушки, попутно натянув носки. По полу чёрно вился холодный воздух. Приходится пододвинуть стул к кухонному гарнитуру, чтобы достать кружку с тарелкой из высокого шкафчика. Рисовая каша плюхается в железную плошку слипшимся вязким комком. Она ещё и подгорела вчера на дне. Хоть часть удалось сохранить, но теперь она неумолимо пахла гарью, хоть и была сносной на вкус. Чайник закипает. Как обычно, нужно налить половину кипятка, половину обычной воды. Иначе Ба не пьёт. Лезвие ножа — лишь тонкая полоска металла, искажённая бесконечной заточкой. Ещё немного, и его рёбер не будет хватать, чтобы накрыть эти полторы таблетки, настолько оно истончится. Но сейчас оно хорошо крошит лекарства. Как обычно, одна белая — в кашу, а половина жёлтой — в воду. Приходится долго болтать ложкой в кружке, чтобы всё растворилось без остатка. — Горько. Есть в этом что-то противное, будто кривляние обезьяны, когда лицо старой женщины капризно искажается, как у маленького ребёнка. — Горько. — Нормально. Ешь. Может, нужно было добавить в кашу, если не масла, то хотя бы сахара. Но Стас высыпал последний ещё на прошлой неделе на корм чайному грибу. — Я за водой, — бросает быстро и так же быстро захлопывает за собой дверь, чтобы ему не успели возразить. Хотя некому было возражать. Вода была ему не особо нужна. Ещё две банки осталось. Но хотелось уйти. Он мог, конечно, оправдаться тем, что ему надо идти, но это было не так. Он именно хотел уйти. Стас подминает под себя подушку, чтобы удобнее было смотреть на тетрадный лист. Письмо, опираясь на мандарин, чей яркий бок, кажется, светился, просвечивая сквозь тонкий лист и выглядывая из-под него одним боком. Бумага, наверное, к утру пропахнет мандарином. Ещё корку нужно будет не выкинуть, а засушить. Только на батарею нужно положить, а то корка заплесневеет. Под неспешные мысли глаза всё закрывались и закрывались. Только оранжевое пятнышко мандарина. Оно всё расплывалось и расплывалось перед глазами, будто разливалось по комнате рыжим туманом. Но и оно пропало, когда Стас погрузился в сон, расслабляя уставшую шею, которая держала натруженную голову в неестественном положении. Стекло загремело, сталкиваясь со стеной. По полу тут же прошёл холод, а в свете луны, ложась на подоконник, закружили снежинки. На пол с шорохом, похожим на топот мышиных лапок, посыпались трубочки из газет и вата, закрывающие щели. Хорошо, если рама не треснула и не придётся её заклеивать. Пыльную и уже кое-где пожелтевшую ткань тюли ветер трепал, как голодная собака кусок мяса, неумолимо утягивая её на улицу. Тёплые от одеяла и сна ноги удивительно не обожгло холодом, стоило Стасу спустить их на пол. Всё наоборот — было словно в вате. Будто это какой-то сон. — Кто вы? — Мы-то? Извольте-с знакомиться. Сова, кажется, даже чуть красуясь, выставила одну лапку вперёд, будто демонстрируя несуществующий браслет. — Мы твой подарок. — Так не бывает. — Волшебник, а дурак. Сам же просил у нашего дедушки друзей. — Пойдём. — Я же упаду. — Стас. Это же сон. — Прыгай к нам. — Холодно же. Давай я хотя бы валенки натяну. — Глупый. Рядом с нами не бывает холодно. Сугроб и правда был большой, что накрыл почти с головой. Снежная гладь разбилась перед глазами осколками переливающегося стекла, осев на ресницах быстро тающей пылью. От совы пахло перьевой подушкой, намоченным школьным мелом (который так любили есть и воровать на переменах) и сахарными петушками, деланными в старой чугунной форме с воткнутой вместо палочки спичкой. Снег даже не скрипел и не хрустел под ними, настолько быстро они танцевали. От каблуков щегольских сапожек, неуклюжих валенок и его босых стоп летели разноцветные искры, освещая всё вокруг, как бенгальские огни, на которые вчера не хватило денег. Подгоняемые ритмом, они всё набирали и набирали темп. Стоило Стасу раз хлопнуть в ладоши, как из них полетели в воздух разноцветные вспышки, похожие на фейерверк. Тень, стоящая в середине их хоровода, с каждым хлопком всё увеличивалась в размере, странно искажаясь, как плавится свеча, а её воск стекает вниз каплями. С протяжной последней нотой флейты, как марионетки без ниток, они замерли, застыв в тех позах танца, где их застала остановка музыки. И всё вспыхнуло ярким светом, так что казалось, на секунду наступил летний день. А потом неясная тень в центре впитала весь свет и выбросила его обратно, словно руки — могучие ветки. На поляне расцвела ёлка в два человеческих роста, мигающая всеми огнями. На её вершине, словно сделанная из красной карамели, восседала огромная пятиконечная звезда. Они, будто обессиленные, валятся на землю прямо под ёлку, так что нижние ветки касаются макушек. Звери тёплыми комками ложатся рядом. Сова и вовсе устраивается на плече, как те странные чучела животных на дорогих шубах. — Ай. Клюв, до этого невинно теребивший ухо, как играющий щенок, вдруг входит в кожу, как игла. На снег падает багряная капля крови, ночью кажущаяся почти чёрной. Ёлку будто ведёт в сторону, на миг она искажается, словно что-то чёрное горит и тлеет, как брошенная в печь бумажка. Но стоило моргнуть, и всё возвращается на круги своя. — Приходи к нам завтра. Мы исполним все твои желания. Мгновение — и клекот чужого голоса возвращает всё на свои места. Да и показалось ему, наверное. Весь следующий день Стас ходил с едва уловимой улыбкой на лице. Всё оглядывался на окно. Когда же стемнеет? Только пять, а он уже сидит на подоконнике. Небо посерело, а значит, скоро зайдёт солнце. Стас смотрит, как тягуче-медленно опускается на лес пьянящая мгла. Ещё не время, но он уже натягивает валенки, в которых, наверное, вспотеют ноги, пока он дождётся. Оглушительный грохот за стеной заставляет его вздрогнуть. Он бросается в комнату, Ба мгновенно захлопывает дверь. И замирает на пороге. Картина заставляет вскрикнуть, отступая назад, будто в поисках опоры. Руки сами собой закрывают рот, но Стас не способен вымолвить ни звука. Ба лежит на полу, беспомощно цепляясь пожелтевшими ломкими ногтями за доски. Немую сцену нарушает только её жалобный хрип, который заменяет и плач, и слова. Она даже не пытается подняться, только тело скручивают приступы боли, заставляя её словно ломаться под гнётом гравитации. Стас отступает, пока не ударяется о входную дверь. Да. Помощь. Нужно позвать на помощь. Он срывается с места. Так быстро, как не бегал ни на одной школьной эстафете. Лес, как родной, принимает его в свои объятья. Кажется, тропинка сама стелется под ноги. И вот он — колодец. Рядом с ним, кажется, уже кто-то стоит. — Помогите. Из пересохшего горла вырывается только невнятный хрип. — У-уху. Чужой силуэт теряет человеческие очертания, становясь ниже и шире. Вместо глаз — провалы маски. Стас шарахается, охваченный непонятным испугом. На секунду ему кажется, что при повороте головы у Совы хрустнула шея, будто ломаясь. — Ты пришёл. Его закружили в хоровод, будто он был ёлкой на празднике. Маски, костюмы, сапоги и голоса сливались в один мельтешащий смерч, кажется, заполняющий своим существованием всё сознание. — Ты всё-таки пришёл. Их смех был похож на конфетти. Только почему-то будто порванное с неровными краями, словно осколки стекла. — Оставайся. Ёлка вспыхивает, словно и правда "горела". Намного ярче, чем в прошлый раз, и от этого почему-то кружится голова. — Пойдём с нами. Ящик огромный, пахнущий цитрусами. С половину его, кажется. А мандарины вообще с кулак. Такие есть только в городе. Даже поддон был не картонным, а деревянным, всё ещё пахнущим сосной. Кажется, несколько десятков мандаринов разбежались от удара, спрятались по краям поляны, но их отсутствие совсем не было заметно в общей куче. — Да... — рот сам собой наполняется слюной. Рука так и тянется взять мандарин с такой тонкой и лёгкой корочкой, что кажется, она соскочит с мякоти от одного прикосновения. Мандарин. Маленький и с жёсткой, уже засохшей корочкой. Лежит у него дома. Только пальцы царапнули по плодоножке, так его и не взяли. Дом. Домой. Нужно привезти. Да. Привести помощь. Как он мог забыть? — Но давайте в другой раз. Мне сейчас нужно... По загривку пробежал холодок, несмотря на то, что волосы под шапкой изрядно вспотели. Будто что-то инстинктивное проснулось в нём, подняв голову. Что-то, что в обычное время пряталось где-то на границе сознания, а теперь выло в висках, прижимаясь к снегу брюхом и закрываясь от неведомой опасности. — Зачем тебе уходить от нас? Чужая маска внезапно оказалась очень близко. Стас почти упирался носом в неё. Теперь от совы почему-то пахло чем-то сложновато-тошнотворным. — Я... Сердце бьётся в сумасшедшем ритме, хотя он давно перестал бежать. Пар, похожий на сигаретный дым, выходит изо рта с каждым судорожным выдохом. Он сталкивается с препятствием и растекается по маске, словно вода. — Я... Сейчас в ушах он может слышать, как колотится его сердце. Он не может отвести взгляд от провала маски. Там, где должны быть глаза, они и блестят сквозь неё. Рыбьи. Давно бы уже высохли, если бы не замёрзли. Мёртвые и застывшие навсегда, смотрят прямо на него беззрачными, давно выцветшими радужками. И в этой тишине, пока звери ждут его объяснений, он так отчётливо слышит своё дыхание. И ничьё более. Его лицо не обжигает чужое злое дыхание. Потому что его нет. — Я... — произносить слова через сжатое паникой горло кажется физически больно. Как будто они дерут глотку, как рыбьи кости, вставшие поперёк. — Приду. Скоро. — с каждым словом неуверенный шаг назад. — Надо просто... И слова заканчиваются. Он может лишь развернуться и бежать. Бежать подальше от них. Бок уже кололо, будто в нём торчало что-то острое. Холодный воздух обжигал лёгкие, казалось, не позволяя дышать полной грудью. Получались лишь невнятные выдохи. Сколько он уже бежит? Он ведь должен был уже добежать. Хотя бы до колодца. Но вокруг лишь лес. Ветви свистят, склоняясь хлыстом между деревьев. Он даже не успел различить — был это шелест крыльев или шум ветра, как в спину влетает что-то огромное. Лапы, намертво вцепившись в ткань тулупа, почти пронзили кожу. На затылок капает что-то мерзкое, казалось, не извергаемое из чужой пасти, а нечто ещё более тошнотворное. Лапы прижимают его к земле с перемёрзшим крошевом снега. Темнота с красными очертаниями накрывает его с головой, словно плотный чёрный мешок. Из темноты он всплывает, словно из речки. Будто прямо по поверхности плывёт, где воды самые тёплые и прогретые. На ногах лежит, как преданная собака, простынь. Просто для того, чтобы в тёплые ночи чем-то накрываться. На уровне живота и груди — солнечный свет из окна. Оно открыто, так что в комнате хоть и тепло, но не жарко и не душно. Оттуда даже веет приятным ветерком. Белоснежный тюль колышется от его порывов, иногда накрывая собой, как фата, пластиковую бутылку с отрезанным горлышком. В ней почти битком стоят полевые цветы. Их улов. Сегодня они пойдут за грибами. Он лежит тихо-тихо, чтобы не разбудить ба, чьи широкие руки лежат на плечах. Но от их тяжести не неприятно, а наоборот — лучше спится. — Стасик, ты блины будешь? Он улыбается ещё шире. Какая же ерунда ему приснилась. — Ба… — Было похоже скорее на невнятное молчание, что вырвало из болезненного тумана мгновенно, будто разбитую голову опустили в прорубь. Крик заглушала верёвка, которой был заткнут рот, но горло всё равно неумолимо рвало связки. Дышать, кажется, с каждым выдохом всё сложнее. Ужас сжимает всё естество в своих клыках. Он не может отвести взгляд от тела, будто веки пришили ко лбу. Он чувствует, как боль и отчаяние пронизывают его каждое слово, но вместо звука — лишь глухие, заглушённые звуки, словно крик утопает в этой проклятой тишине. Руки трупа уже успели задеревенеть, и он бился в их стальном захвате, словно рыба, выброшенная на берег. Руки, которые когда-то были мягкими и подвижными, теперь превратились в холодные, твёрдые конечности, напоминая о смерти, что пришла без предупреждения. Человек, замерев в панике, ощущает, как его охватывает холодное дыхание того, кто уже не жив. Руки мертвеца, жёсткие от начинающегося окоченения, обвивают его тело, не давая возможности пошевелиться. Тело, ощущая это, может наблюдать за изменениями, что происходят с ним: его мышцы скованы, кожа холодна и суха, а каждый момент напоминает о том, как жизнь уже ускользнула. Лицо, некогда живое, теперь утратило свою узнаваемость. Отпечатки смерти на нём становятся явными: кожа мертвого лица слегка натянута, придавая чертам маску, чуждую и искажённую. Его пальцы — уже покрытые потом — скользят по мертвым рукам, пытаясь вырваться из этого кошмара, но они лишь продолжают сжимать его, как невидимая сила. Страх усиливается, когда он осознаёт, что не может оторвать взгляд от искажённого лица мертвеца, от его красного глаза. Вокруг него царила гнетущая тишина, прерываемая лишь его собственными приглушёнными криками, которые терялись в пустоте. Как холодный пот стекает по его спине, Ноги, сбитые об хрусталики снега, скребут по полу в попытке подняться. Нос забит кровью, и через него невозможно дышать. Тело лишь предательски ломается, накаченное ужасом и болью. Паника захватывает всё его тело, и его попытки становятся всё более беспорядочными. Он снова и снова дёргается, пытаясь освободиться, но труп лишь продолжает держать его в своих мёртвых объятиях, как будто сама смерть не собирается отпускать его, и он застрял в этом ужасном кошмаре навсегда. Он только скулит надрывно на одной ноте, как раненый зверёк, задыхаясь, давясь словонной верёвкой. С каждым движением деревянный пол пропитывается кровью. С каждой минутой её запах пропитывает всё в этой комнате. Аромат земли смешивается с запахом гнили. Тело, парализованное от ужаса и страха, как будто тоже уже сдаётся. Он понимает, что каждое движение, каждая попытка выбраться лишь приближает его к неизбежному — к тому, что его здесь оставят. Они не настолько голодны, чтобы есть его полностью. Они умеют растягивать удовольствие. — Настало время моего угощения.