Привязанность

Виктор давно успел позабыть, каково это – когда ничего не болит. Тело, этот глупый рабочий инструмент под контролем беспокойного мозга, не переставало его подводить. Болело все – голова от перенапряжения, шею ломило от сна на столе лаборатории, плечи жаловались на долгие часы, проведенные в согнутом положении над чертежами. На руках одни ожоги и царапины сменялись другими – Виктор часто забывал и про перчатки – а уж про спину и ноги говорить даже не стоило. Его нога, глупая, ущербная, плохо действующая нога нередко ставила ему палки в колеса. Стоять Виктор долго не мог, по ночам беспокоили судороги, а от костыля, который из изначально опционального придатка превратился в необходимость, болел позвоночник, нещадно искривленный вправо. Наверх всего этого букета он начал испытывать затруднения в движениях, раньше казавшимися простыми. Так, длительное сидение на обычной табуретке могло привести к нескольким часам спазмирующих мышц. Нередко ему казалось, что еще одного переполненного скрытой жалостью взгляда он не выдержит. Выдерживал. На фоне него, немощного и худого, Джейс казался богом, выточенным из света и камня. Даже если опустить факт, что он выходец одной из самых состоятельных семей Пилтовера, и убрать из уравнения переменную всеобщей меркантильности, направляющую вектор восхищения, Талис был неоспоримо привлекателен. Высокий, широкоплечий, он освещал улыбкой любую комнату, где появлялся. Виктор поначалу думал, что легко сможет презирать его – Джейс успешно олицетворял собой пилтоверскую ярмарку тщеславия. При первом взгляде на него весьма сложным представлялось предположить, что за зеленовато-желтыми глазами хорошо причесанного красавца кроется пытливый ум исследователя. Виктор предпочитал не думать о том, в какой именно момент он мысленно обозначил Джейса как красивого. Презирать Талиса у него не вышло – завертелась сложным механизмом жизнь, Джейс внезапно оказался его партнером (Виктор же сам предложил), хекстек, Совет, рассвет новой эры Пилтовера. Виктор прятал за челкой привязанность, выросшую среди разбросанных чертежей, исписанных досок и голубого свечения хекстека. Глядел на то, с каким восторгом горят глаза Джейса – они меняли цвет в зависимости от освещения. Заметил это Виктор случайно, а вскоре теория подтвердилась. На солнце они светились жидким золотом, в полутьме лаборатории становились оливковыми, при свете хекс-ядра переливались синеватым. В глазах Джейса помещалась целая Вселенная, горящая огнем страсти к познанию, желтым пламенем, что разгоралось все ярче, когда они в очередной раз после бессонной ночи продвигались в своих исследованиях на шажок вперед, без конца проверяли предохранители, отряхивали мел с сухих ладоней. Началом конца Виктора стала не зелень в желтизне глаз. И даже не яркая, солнечная улыбка. Нет, началом конца Виктора стал тот раз, когда он, проклиная больную ногу, спустился в кузницу Джейса. Спустился и замер как вкопанный. Нет, ему прекрасно было известно, что Джейс сам изготавливает большую деталей для их механизмов, а работы его по филигранности выполнения ничуть не уступают прославленным ювелирам. Ему также было прекрасно известно, что семья Талисов и прославилась именно благодаря кузнечному мастерству. Было бы странно, если бы сын и наследник не перенял семейное ремесло. Как позже он будет себя убеждать, Виктор неуклюже застыл в проходе совсем не потому, что увидел фигуру полуобнаженного Джейса в конце длинного коридора. Совсем не потому, что, подсвеченная ревущим пламенем, она казалась потусторонним созданием. Совсем не потому, что он не мог оторвать взгляда от мерно перекатывающихся под блестящей от пота коже мускулов, что напрягались в такт ритмичным ударам молота. И жар по щеками пополз уж точно не потому, что Джейс, будто почуяв его присутствие, обернулся, вытер пот со лба и широко улыбнулся ему. Эта улыбка в сочетании с отражающимся в глазах Джейса пламенем – отчего они блеснули заревом закатного солнца – остались выжженными каленым железом на обратной стороне викторовых век. Виктор глядел на Джейса, вспоминал его совершенное тело, а в голове у него медленно, но верно оформлялась мысль, что вот она – красота эволюции. Природа постаралась, создавая его. И вместе с ней ядовитыми побегами распускалось гадкое, липкое, отчетливое ощущение собственной немощи. В дикой природе он сам, хромой и больной, не выжил бы и дня. Виктор не завидовал Джейсу, отнюдь, скорее молчаливо восхищался. Напротив, он научился тихо ненавидеть самого себя. Сжимая зубы, поправлял ортез – единственное, что могло удержать его рассыпающийся позвоночник в вертикальном положении. Ремни впивались в кожу, давно не видавшую солнечного света, оставляли красные, болезненные полосы. Виктор успел привыкнуть к боли и сделать ее своей неизменной спутницей. Он привык ее слушать, когда она чересчур сильно зубами впивалась в спину, привык игнорировать, когда она просила внимания, надоедливо сжимая ногу судорогами. Привык глотать таблетки и микстуры, уже даже не обращая внимания, от – или для – чего они. Привык к фоновой жалости окружающих, косым взглядам и шепоткам в духе “Бедняжка… такой молодой, а уже калека…” Ко всему привыкаешь. Джейс выбивался из привычного окружающего мира. Он часто проявлял заботу о Викторе, зная о его физических ограничениях – слишком часто и при этом настолько ненавязчиво, что даже недоверчивый по заунской природе Виктор не мог заподозрить фальшь. Джейс замедлял свой обычно широкий шаг, когда они шли рядом; Джейс ногой машинально придвигал ему табурет, когда им приходилось подолгу стоять; Джейс всегда приносил две чашки кофе; Джейс укрывал ссутулившиеся плечи Виктора, стоило тому заснуть на столе; Джейс раз на раз похлопывал по спине, спрашивая, как у Виктора дела – и Виктор, искренне не любивший чужих прикосновений и любой физический контакт, ловил себя на том, что прикрывает глаза, чувствуя приятное тепло от чужой ладони. Это сбивало с толку и смущало. Как исследователь, Виктор бы погрузился в изучение подобной ситуации, но Джейс был человеком, а не очередной загадкой хекстека. И это делало его еще более непостижимым. С другой стороны, опустив подобные аномалии, Виктор смело мог заявить, что знал Джейса как облупленного. Он знал звук его шагов, его бархатистый смех, знал, как тот в сердцах ерошит волосы и разочарованно закусывает губу изнутри. Знал его сложное, “рабочее” лицо. Как он радостно хлопает Виктора по плечу, сияя своими меняющими цвет глазами. Джейс запросто мог завладеть вниманием любой толпы своими речами, но свое внимание отдавал Виктору. Сам же Виктор скрепя сердце ходил на презентации к инвесторам, вежливо улыбался и молча прятался в тени, уступая всеобщее восхищение куда более подходящему для этого партнеру. Подобный расклад всех устраивал. Помимо непривычной и сбивающей с толку заботы в мелочах Джейс пошел дальше. В один прекрасный день он, странно краснея скулами, вручил Виктору изящную трость. Чуть запинаясь, произнес: – Это… тебе. Я заметил, что ты… что ходишь тяжелее. Вот, будет удобнее твоей старой. Виктор с удивлением принял подарок, старательно игнорируя жар, заливающий щеки. Джейс сразу просиял. Виктор неловко крутил в руках легкую и приятную трость, цепляясь взглядом за кованые детали, изгиб ручки, а в голове у него не укладывалось, что Джейс настолько внимателен. Что Джейс сделал это длянего.Трость легла в ладонь как влитая, и позвоночник тут же облегченно распрямился – в отличие от старой, изделие Джейса оказалось идеально подогнанным под рост Виктора, позволяя ему стоять без завала на правый бок. – Джейс, у нее идеальная высота. Как ты добился такого без измерений? Тот покраснел до самых корней волос, отвел взгляд. – Я…наблюдал. И заметил, что мы почти одного роста, когда ты стоишь прямо. А дальше – дело техники. “Дело техники” выглядело скорее результатом многих попыток – даже Виктор, мало смыслящий в кузнечном деле, знал, как сложно добиться такой балансировки без мерок. В груди что-то кольнуло, но не легкие – он знал эту боль, и это была не она. Это что-то кольнуло снова, толкнулось под ребра мягким трепетом и расцвело на лице яркими красными пятнами. – Джейс, – он заглянул тому в глаза, крепко сжимая в ладони трость (а так хотелось бы чужую руку, промелькнула шальная мысль), – это прекрасный подарок. Спасибо тебе. И улыбнулся. Непонятное что-то под ребрами трепыхалось, заставляя сердце биться быстрее, но растянуть лицо в непривычной эмоции оказалось до неприличия легко. Джейс покраснел еще больше, что по мнению Виктора не представлялось возможным, быстро и нервно почесал коротко стриженный затылок, и спешно удалился под выдуманным предлогом, оставив партнера наедине с пылающими щеками. Позже Виктор клял себя за то, что ему уже под тридцать, а он ведет себя как дурной от гормонов подросток. Тело, этот треклятый рудимент мозга, вытворяло с ним нечто непонятное. Нет, он прекрасно был осведомлен о химических реакциях в организме. Он также был осведомлен о том, что за годы их сотрудничества успел сначала привыкнуть, а затем привязаться к этому пижонистому на первый взгляд пилтоверскому аристократу. “Это мой партнер по исследованиям, Виктор”, – всегда представлял его инвесторам Джейс, а его желто-зеленые глаза светились золотом от гордости. Виктор сжимает гудящую голову ладонями и думает: слеп ли он, или все же просто глуп? Привязанность, он знает, зачастую эволюционирует в нечто большее. То, названия чего он даже в мыслях не произносит. Привязанность эволюционирует, но привязанность – эмоция, еще один рудимент мозга, которая играется с телом путем химических реакций. Два рудимента объединяются против чистоты сознания, отвлекают, создают помехи фоновым шумом, сбивают с толку – и цели. Виктор всегда отвергал эмоции, учил себя отодвигать их в сторону, игнорировать их вместе с болевыми сигналами тела. Они стали для него эквивалентом радио, что может трещать на фоне, но не перетягивать на себя фокус полностью. Настоящую, полноценную тишину он ощущал лишь в лаборатории, когда защитные очки шорами направляли взгляд, а все ненужные мысли затихали, оставляя только точную работу рук да разума, что крутил шестеренки, вычерчивал формулы на исписанной доске. Во время работы им с Джейсом не обязательно было разговаривать – хватало взглядов, наклона головы да отработанных годами жестов. В лаборатории Виктору было спокойно, и присутствие Джейса воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Они работали словно хорошо смазанный и отлаженный единый механизм. Виктор привык к Джейсу, и без него лаборатория ощущалась неполноценной. Механизм лишался важнейшей детали. Иной раз, когда Джейс пропадал на заседаниях Совета, а ему приходилось работать в одиночку, Виктор по привычке протягивал руку в пространство за отверткой или ключом – и натыкался на пустоту. Она неприятно покалывала кончики пальцев холодком и отдавала в больную ногу, когда ему приходилось вставать и, подволакивая ее, отправляться за нужным инструментом. Но потом Джейс возвращался, клал горячую ладонь на плечо снова, и Виктор в очередной раз не мог не уступить глупым, иррациональным эмоциям, что с каждым появлением Талиса становились все сильнее, как бы он ни пытался отринуть их. Виктор затягивает ортез все туже, потому что стоять становится все сложнее. Затягивает так, что ремни начинают натирать, оставляя на коже незаживающие ранки. Плюс один источник боли, почти неощутимый. Приступы кашля беспокоят все чаще, поднимают его по ночам, выворачивают позвоночник, который охотно отзывается ломотой. Виктор заказывает новые платки – бурые застарелые пятна со старых уже не отстирываются. Каждый новый приступ боли, очередной раз подогнувшееся колено, кровавая клякса на белом полотне платка – все это складывалось, словно кубики, в стремительно растущую башню ненависти к себе. Объективно Виктор никогда не питал иллюзий касательно собственной внешности. Будучи ученым, он всегда приоретизировал победу духовного над физическим, будучи заунским выходцем в Академии, он учился перенимать слегка излишне вычурный пилтоверский стиль одежды через форму. Будучи самим собой, он хранил твердую убежденность в том, что привлекательным его счел бы разве что слепец. И дело даже не в болтах в позвоночнике, ортезе или корсете. Виктор не вписывался ни в один стандарт – долговязый, худой, бледный. С годами синяки под глазами залегли глубоко, потемнели, заявили свои права на долгосрочное проживание и остались с ним насовсем. Уверенность в отсутствии собственной привлекательности значительно сбивалась с толку при виде откровенного обожания во взгляде Джейса. Это нетипично – на фоне всех взглядов, с которыми Виктору довелось столкнуться за свою жизнь, Джейс снова и снова выбивался из общей картины. На Виктора смотрели по-разному. С презрением (заунские выродки снова лезут в город), уничижительно (хромой уродец), высокомерно (ну и выскочка этот ассистент декана), как на пустое место (партнер Талиса, как его там звали?..). В собственных глазах Виктор носил темные отпечатки этих взглядов, невидимые следы, что, мазнув однажды по коже, плотно под нее залезли и остались с ним навсегда. Не то чтобы он был несогласен. Единственным поводом для гордости у него оставался разум, да и тот сбивался раз на раз с четко обозначенного курса, стоило в поле зрения возникнуть Джейсу. А Джейс смотрел с таким обожанием, что Виктору часто становилось неловко. Он прятал глаза под челкой, прятал смущение за резкими фразами, прятал себя в работе. Джейса не отпугивало ничего. Он все так же лучился оптимизмом и энтузиазмом, все так же ободряюще и постоянно касался Виктора. Он казался неутомимым оплотом оптимизма, сгустком светлой энергии, неукротимым смерчем. Его касания – целомудренные и недолгие, как и положено коллегам – разливались по коже приятным теплом, а улыбка пряталась в лучиках мелких морщинок вокруг глаз. С субъективной точки зрения Виктора, которую объективно разделяла добрая половина Пилтовера, Джейс был идеален. Почему Джейс дарил свой свет именно Виктору, тот не знал. И не желал задаваться этим вопросом, малодушно страшась услышать ответ. В Джейсе, казалось, жил вечный двигатель. Крошечная частица хекс-ядра, что непрестанно двигала его разум вперед. В нем удивительным образом уживались в равной степени порывистость и усидчивость – Джейс мог смерчем носиться по лаборатории, раскидывая заметки и детали, а мог сутками сидеть над заковыристым уравнением, разбирал его по полочкам, словно механизм, чтобы затем собрать обратно. Расслабляться Джейс уходил в кузницу, даже звал с собой иногда – но Виктор при всем желании не находил в себе сил присоединиться. Боялся, что при виде Джейса без рубашки выдаст с потрохами свою глупую привязанность и окончательно ударит в грязь лицом. Уставшим Талис если и бывал когда-то, то его никогда никто не видел в подобном состоянии. Кроме Виктора. Дело было между полуночью и рассветом – самое тихое летнее время, когда погруженный в сонную негу мир замирает, уступая суетный гул благоговейной тишине. Виктор не спал – его поднял приступ кашля, от которого стрельнуло в спине, и сразу разболелась нога… Виктор не спал. Негромко постукивая новой тростью, он направлялся в лабораторию, ибо чем еще занять беспокойный разум ближе к четырем утра? У него с вечера остались незаконченные заметки, еще можно было бы навести порядок, собрать разбросанные железки и бумаги. До появления Джейса в лаборатории еще достаточно времени, а Виктору несложно найти себе занятие на несколько часов. Задумавшись о длинном списке дел на неделю, Виктор осторожно закрыл за собой дверь и повернулся к привычно-уютному хаосу, стабильно царившему в помещении. Взгляд неспешно скользнул по чернильной темноте за окнами, заваленным столам, сгорбленной фигуре у верстака… Стоп. Виктор напрягся было, но рациональная часть сознания, не подчиняющаяся рефлексу “замри-беги-бей”, быстро осадила глупое сердце, успевшее трусливо трепыхнуться. Ключи от лаборатории были только у него и Джейса, а если его собственные ключи покоились в кармане, то напрашивался единственный логичный вывод. Вывод, что тут же подкрепился – глаза Виктора привыкли к темноте, и он узнал широкий разлет плеч и вихрастую макушку, устроившуюся на сложенных руках. Выдохнув скопившийся в легких воздух, Виктор осторожно приблизился к глубоко спящему Джейсу. Сердце снова предательски скакнуло, только на этот раз уже не от волнения. Наоборот, кольнуло тем же приятным, трепетным теплом, что разлилось в груди в тот раз, когда Джейс подарил ему трость. Виктор стоял над Джейсом в темноте и едва дышал. Он не видел его лица полностью – левая сторона скрылась в сгибе локтя, но во сне тот ровно сопел, а жесткие, точеные черты смягчились, расслабившись. Под сомкнутыми веками двигались глазные яблоки. Ему явно снилось что-то, и что-то хорошее, потому что Джейс едва заметно улыбался правым углом губ. Обычно аккуратно уложенные темные волосы рассыпались по лбу – Джейс проигрывал борьбу с привычкой их задумчиво лохматить на публике. Но здесь, в одиночестве, не было смысла заморачиваться о внешнем виде; оттого и пиджак был расстегнут, а рукава небрежно закатаны. Виктор смотрел во все глаза и понимал, что не может наглядеться. Что он пропал, окончательно и бесповоротно, что привязанность намертво пустила корни в груди и разрослась пышным, распирающим изнутри чувством, что люди веками воспевали и проклинали. Тем самым, что Виктор даже про себя озвучивать старательно избегал. Джейс спал, уложив голову поверх скрещенных рук, прямо на верстаке, на куче разрозненных листов с пометками и чертежами да прогоревшей до основания свечой рядом – очевидно, засиделся допоздна со стабилизатором, над которым они бились уже две недели, даже не стал включать верхний свет – и все-таки усталость сморила его. С трудом оторвав взгляд от таких знакомых, но совсем по-другому прекрасных черт, Виктор обернулся. На узком диванчике в углу лежало аккуратным свертком тонкое синее одеяло. Он сам столько раз по утрам находил себя укрытым. Забота Джейса была приятной, ненавязчивой, но дарила столько тепла, что в голове не укладывалось. Эмоции бесновались, вырывались из узды, внутри все кричало от жгучего желания прикоснуться к широким плечам хоть на секунду – и Виктор поддался, чувствуя, как с треском рушатся последние возведенные им самим стены. Он осторожно обернул Джейса одеялом, поправил его на спине и не удержался. Задержал руку, позволил себе скользнуть ладонью между лопаток и тут же резко отвернулся. Джейс был горячим, как печка, и вечно холодные пальцы Виктора обдало жаром. Он прижал руку к груди, накрыл второй ладонью. Что я делаю?.. Но тихая, темная комната стала на минуту целым миром, и Виктор малодушно притворился, что все нормально. Они же партнеры. Это нормально – позаботиться о том, чтобы Джейс не замерз, потому что у него и так утром будет болеть затекшая в неудобном положении шея, иэ это нормально – сесть рядом, подвинуться под чужой теплый бок. Виктор сидел, неловко сложив на коленях руки, и боялся дышать. Он не первый раз находился близко к Джейсу – черт возьми, сколько лет они вместе работают, но он впервые находился так близко. Виктор сверлил взглядом собственные ладони, а в голове не осталось ни одной мысли. Только приятное тепло, которое излучал Джейс, согревало бок. И он был готов провалиться сквозь землю от стыда, когда Джейс резко всхрапнул и вскинул лохматую голову. Сонно почесал затылок, размял шею, и только тогда заспанный взгляд сфокусировался на Викторе. – Я заснул на столе, да? – Джейс шумно вздохнул. – Верно. Иди в комнату, сомневаюсь, что твоя спина поблагодарит тебя утром, – Виктор изо всех сил пытался сохранять видимость спокойствия, хотя сердце бешено билось, колотясь о ребра. Ему на руку сыграла темнота, что скрыла стремительно краснеющие щеки. Джейс широко зевнул, потянулся долго – Виктор невольно залюбовался игрой мышц под гладкой кожей – и вдруг устроил тяжелую вихрастую голову у него на плече. Снова вздохнул, обдав горячим дыханием, и пробормотал прямо в стык плеча и шеи: – Пойду. Только еще пять минут полежу, и пойду, обещаю… Виктор не успел возразить, поспорить или выдать любую адекватную реакцию на такую детскую просьбу от очень взрослого Джейса. По глубокому, ровному дыханию он понял, что Джейс снова уснул крепким сном, на его, Виктора, плече. Плече, что было каким угодно, кроме удобного. И тем не менее Джейс мирно спал, сложив руки на груди, и ему не мешали выступающие кости, неудобное положение тела и то, что он избрал Виктора своей подушкой. Он спал, а от его дыхания по коже Виктора разбегались колкие мурашки и крутило в животе. Сердце скакало от желудка к горлу и обратно, и Виктор начал переживать, что громкий стук, что бился у него в ушах, разбудит Джейса. Но тот, по-видимому, вознамерился наверстать все упущенные за неделю часы сна, потому что его на поверку не беспокоило ничто. Ничто, включая моральные терзания Виктора. Виктор сидел, наблюдая, как с плеча Джейса медленно сползает синее одеяло, и боялся пошевелиться. В лаборатории понемногу становилось светлее – или у него просто привыкли глаза? – и небо за окном из чернильно-черного понемногу окрашивалось пурпуром. По старой исследовательской привычке Виктор принялся каталогизировать и разбирать ощущения телесные и душевные. Ему было тепло, хоть и неудобно. Спина понемногу затекала, позвоночник готовился жаловаться на вынужденное прямое положение. Боль собиралась под лопатками и катилась вниз, к пояснице. Но помимо дискомфорта было что-то еще. Было тепло – укрытый Джейс неслабо грел, было щекотно – его выдохи щекотали шею, было уютно и просто хорошо. Происходящее казалось настолько нереальным, что Виктор почти убедил себя, что ему просто снится сон. Яркое, горячее, сюрреалистичное порождение его поддавшегося эмоциям сознания. Он почти убедил себя – и тут на колено упала тяжелая рука ладонью вверх. Очевидно, Джейс-таки вошел в глубокую стадию сна, когда тело окончательно расслабилось, и невольно стал пособником разрушения викторова самообладания. Виктор смотрел на чужую широкую ладонь, как завороженный. Напрягая в полутьме глаза, читал историю, выписанную в переплетении линий и бугорков, выхватывал события, оставшиеся тонкими росчерками белых шрамиков. Видел линию жизни – уверенную, глубокую, видел крошечные ожоги на кончиках пальцев, оставленные работой в кузнице. Будто со стороны видел он и свои пальцы, что коснулись центра смуглой ладони, поползли выше, по огрубевшим мозолям к фалангам. Невесомо огладили подушечки пальцев, снова вернулись в центр, несильно надавили. Сквозь сон Джейс повернул голову, ткнулся лбом в место, где под землистой кожей Виктора бесновался пульс, и переплел их пальцы. Виктор напрягся, скосил глаза, сразу заподозрив подвох, но нет. Его партнер все еще крепко спал, и Виктор совершил две абсолютно немыслимые вещи. Он сжал пальцы Джейса в ответ и лег щекой ему на макушку. Темные волосы Джейса приятно щекотались, он мерно дышал в плечо, а по лаборатории поползли робкие предрассветные тени. Небо за окнами меняло цвет с пурпурного на золотой, кромки облаков медленно окрашивались солнечным заревом. Виктор смотрел на небо, наплевав на затекшее без движения тело, и чувствовал себя до одури, непозволительно, неправильно счастливым. Кажется, он и сам задремал, пригрелся у Джейса под боком. Сколько времени они просидели, сплетя пальцы на его колене, Виктор бы не сказал, но в реальность он вернулся уже под опасным углом завала назад. Он неловко дернулся, взмахнул рукой, и тут же тепло рядом отдалилось, перетекло в крепкую горячую хватку под лопатками. Виктор зажмурился, понимая, что ему не грозит больше распластаться на полу, а спасением — хотя, спасением ли? — он обязан Джейсу, который смотрел на его своими немыслимыми глазами, придерживая за спину. Виктор резко выпрямился, прочистил горло. Собственный голос показался ему чужим, когда он негромко сказал, разрезав повисшую неловкую тишину: — Доброе утро. И спасибо, я больше не падаю. Джейс скосил глаза на свою ладонь и сразу отдернул ее. Запустил пятерню в волосы, растрепав их еще больше, с силой потер основаниями ладоней лицо. — Виктор, прости меня… Я заработался, уснул на столе. Мне казалось, что это все, — он сделал неопределенный жест рукой в пространство между ними, — мне снилось. «И как часто тебе снятся сны с моим участием, Джейс?», — хотел спросить Виктор, но прикусил язык. Солнце уже вовсю светило в окна, предрассветная магия лилового неба и тишины рассеялась. Пора была возвращаться в реальность. — Все в порядке, — выдавил он, чуть приподнял уголки губ, — только не привыкай, ночевать в лаборатории — это моя прерогатива. Джейс хмыкнул, покачал головой. Виктор в ответ отвел взгляд, свел брови на переносице. Под ребра острыми зубами вцепилось непонимание, на что он все-таки рассчитывал. Он даже не мог оформить свои ожидания во внятную мысль, не то что высказать вслух. Они сидели молча, каждый в своих мыслях, и Виктору почти удалось убедить себя, что пора встать и откланяться, привести себя в порядок и возвращаться к работе, когда плеча несмело коснулась широкая ладонь. И Виктор снова поплыл от тепла. — Виктор… все в порядке? — Джейс обеспокоенно смотрел на него. — Ничего не болит? Болело, но не то, о чем Джейс мог бы догадываться. Болело то самое трепетное нечто в груди, билось о свод ребер и вопило, требуя поднять руку и прикоснуться в ответ. Но что-то, а держать эмоции в узде Виктор умел, как никто другой. Он тряхнул головой и было сложил внятный ответ, что все в полном порядке, когда зафиксировал умом и кожей одну деталь. Ладонь Джейса все так же покоилась на его плече, только на этот раз — впервые — большой палец выписывал круги, невесомо поглаживая. Виктор сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле вниз, выдавил: — Я… да. Да. А сам как завороженный ощущал, как чужая ладонь скользнула выше по плечу к шее, где под кожей выстукивал три непроизносимых слова пульс, а оттуда — на щеку. Джейс смотрел на него, не отрывая глаз. Так смотрят на нечто прекрасное, каковым Виктор не был, и от этого несоответствия его вело. Он не мог пошевелиться, не заставил бы себя ни за что — тело сдалось, расплавилось под таким простым прикосновением, в которое было вложено так много. В красивых глазах Джейса его собственное отражение, пойманное в черноту зрачка, часто и мелко дышало. Джейс устроил ладонь на его щеке и робко улыбнулся. Без слов – ему не нужно было говорить. Большим пальцем он погладил скулу, обвел нижнюю губу. Улыбка стала шире, глаза переливались чистым золотом. Виктор смотрел-смотрел-смотрел на такие знакомые черты, смягченные непонятной ему нежностью, и гадал — когда же их лица успели оказаться так близко? И где она, та грань, после которой пути назад нет? А потом горячие, мягкие губы Джейса накрыли его, и все вопросы, все мысли, вся жгучая ненависть к себе растворились в этом прикосновении. Джейс целовал его нежно, осторожно, придерживая за шею. Будто боялся, что Виктор сейчас либо рассыпется в пыль, либо убежит в страхе. Виктор же скорее застрелился бы, чем отпустил его сейчас. Виктор обхватил ладонями его лицо — легкая щетина уколола пальцы — и поцеловал в ответ. И почувствовал, как губы Джейса изогнулись в улыбке, когда тот притянул его второй рукой поближе, столкнул грудью в грудь. Вздохнул загнанно, и Виктор вдруг понял, что это не только его сердце бешено колотится, отдавая гулом в уши — в груди Джейса билось также, резонировало острым стаккато, и два рваных ритма удивительным образом сплетались в ровную гармонию. Виктор целовал Джейса рвано, задыхаясь, дорвавшись наконец до прикосновений. Блуждал руками по чужому телу, гладил плечи, шею, широкую грудь. На ощупь Джейс оказался именно таким, как Виктор представлял (а он представлял, ибо лгать самому себе не было бы смысла) — горячим, твердым, приятным. В отличие от Виктора, тот держал руки при себе, так и оставив одну ладонь на щеке, а другую под лопатками. Мягко двигал губами, кончиком языка касался угла рта, но не давил, не углублял поцелуя, и Виктор сам раскрыл губы, глухо застонал, прося большего. И получил. Джейс охнул будто от неожиданности и впился в его рот жадно, требовательно. Прижался ближе, прикусил нижнюю губу и несильно потянул. Виктор вцепился в его волосы, пропустил пряди между пальцами и сдавленно втянул воздух, когда Джейс и его горячий, влажный, невозможный рот перетекли ему на шею. Джейс обвел языком напрягшиеся сухожилия, припал губами за ухом, нашел чувствительную точку. Виктора словно током прошило. Он запрокинул голову, выставляя напоказ горло, закусил губу, чтобы сдержать стон. Джейс хмыкнул – влажной от слюны коже стало щекотно – и прошептал, обдавая горячим дыханием: – Не молчи. А то я начинаю переживать, что делаю что-то не так. У Виктора не хватило бы никаких слов, чтобы описать, насколько он делал все так. Так, что перед глазами все плыло, тело податливо плавилось в чужих руках, а в голове не осталось ни единой мысли, кроме набатом бьющего: “Еще. Еще, еще, еще.” Он чувствовал, как его рука, уже не принадлежащая ему самому, забралась за воротник рубашки Джейса, с нажимом огладила разлет плеч. Джейс вздрогнул – Виктор знал, что у руки у него ледяные, но ничего не мог с собой поделать. Джейса хотелось касаться, хотелось быть с ним, хотелось вот этого и много большего… Когда Джейс не остался в долгу, собственнически запустив руки под чужую рубашку, Виктор рвано выдохнул и вжался лбом ему в плечо. Его накрыло волной тепла от широкого, тугого движения, с которым ладони Джейса прошлись от поясницы вверх, к плечам, задирая измятую уже ткань одежды. Одежды, в которой становилось невыносимо жарко, и которая начинала казаться невыразимо лишней. Жар волнами скатывался по телу, закручиваясь в тугой узел внизу живота. Виктор не удержался и сжал зубы на плече Джейса, тут же зализывая место укуса – и был вознагражден глухим стоном, низкой вибрацией отдавшимся в губах. Он чувствовал, как Джейс тянет ткань рубашки наверх и чуть подался назад, помогая… Как вдруг Джейс остановился и осторожно потянул – почти погладил – ладонью ремень, который держал на месте корсет. Который, в свою очередь, держал в цельном состоянии самого Виктора – болезненное напоминание о собственной немощи. О собственной неидеальности. Дернувшись, Виктор отстранился, будто обжегшись. И верно обжегся – пошел на поводу у эмоций, поддался импульсивному, примитивному желанию тела, забыл о чистоте рассудка. Дело было не в Джейсе, а в нем самом. Как можно испытывать влечение к калеке, который без корсета даже сидеть прямо не может? Он малодушно зажмурился, отвернулся. Сложил руки на коленях, пытаясь придумать, что делать – бежать ли от неловкой ситуации, делая ее еще более неловкой, потому что он отчетливо чувствовал свое возбуждение? Или остаться и попытаться здраво объяснить Джейсу, чего именно он не понимает? Пока Виктор лихорадочно думал в поисках правильного решения (заведомо зная, что его не найдет), подбородка коснулись теплые пальцы. Чуть надавили безмолвной просьбой, что прозвучала вдогонку почти сразу: – Виктор. Посмотри на меня, пожалуйста. Как бы ему ни хотелось вскочить и убежать, Виктор все же подчинился. Открыл глаза и повернул голову, чтобы увидеть самую прекрасную картину в своей жизни. Растрепанный, с опухшими губами и шальным румянцем на щеках, Джейс обеспокоенно смотрел на него, а в глазах у него плавилось жидкое золото. – Что случилось? – мягко спросил Джейс. – Я сделал тебе больно? В ответ Виктор лишь мотнул головой. Спутанные волосы упали на глаза, и Джейс тут же отвел их, очертил большим пальцем полосу по лбу. Снова попробовал: – Тогда что? Я неприятен тебе? Неприятен? Виктор не сдержал горького смешка. Какая ирония – сам Джейс Талис думает, что его прикосновения могут вызвать неприязнь. – Нет, Джейс, ничуть. Это я должен быть противен тебе. Джейс выпрямился, озадаченно свел темные брови на переносице. Казалось, у него в голове со скрипом крутятся шестеренки, заставляют механизм работать, но тот противится, сбоит. Виктор усмехнулся углом рта. – Посмотри на меня, – эхом повторил, – и на себя. Как такой, как ты, может испытывать влечение к такому, как я? Не пойми меня неправильно, Джейс, это, – он неопределенно обвел рукой пространство между ними и сказал наконец, совершенно не кривя душой, – было прекрасно. Это было лучшее, что я испытывал, наверное, за всю жизнь. Но если ты это делаешь из жалости к сирым и убогим, не стоит. Я не стою твоего самопожертвования. Голос подвел его, надломился на последних словах. Виктор знал, что не может похвастаться ничем, кроме умственных способностей, и все же очередное напоминание о собственной немощи укололо сильнее прочих. Он сжал зубы и отвернулся, позволил челке снова упасть на глаза, которые вдруг начало нещадно жечь. Сложенные на коленях руки накрыла широкая ладонь. Виктор моргнул раз-другой, пока пелена не пропала, и поднял-таки лицо. Джейс смотрел на него с такой нежностью, что в груди что-то неслышно треснуло и надломилось. Виктор сидел с неестественно-прямой спиной, что снова разнылась, и хотел только провалиться сквозь землю. Или отмотать время на пару часов назад, чтобы остаться в своей спальне, не идти хоть один раз в лабораторию. На расстоянии испытывать привязанность к Джейсу оказалось на поверку куда легче, чем плавиться от желания в его руках – это было нечто совсем новое для него, и губы горели вместе со щеками. Тело, это глупое, предательское тело тянулось к Джейсу, жаждало прикосновений, словно обезумев. Или обезумел сам Виктор? Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. – Виктор, – мягко позвали его. – Сейчас послушай меня внимательно, я тебя очень прошу. А что ему еще оставалось? Виктор посмотрел на Джейса и чуть не захлебнулся воздухом. Тот мягко улыбался, глядя чуть исподлобья сквозь растрепанную челку, а кончики волос окрашивались золотом от солнечных лучей, что светили теперь прямо в окно. – Я понимаю, о каких несовершенствах ты говоришь, – осторожно начал Джейс, и Виктору пришлось приложить нечеловеческие усилия воли, чтобы снова не зажмуриться трусливо, – но они не определяют тебя. Твоя нога, спина – часть тебя, но никак не решающий фактор. Черт, если только бы ты мог взглянуть на себя моими глазами… Ты бы увидел, насколько ты прекрасен. Насколько я восхищаюсь тобой. Твоей привычкой стучать пальцем по подбородку, твоим азартом к открытиям, твоим гением и абсолютно невыносимой манерой занудствовать иногда, – он покачал головой и усмехнулся. – Ты – это идеальное сочетание всех этих неидеальных деталей. Я всего лишь хочу, чтобы ты мог сам увидеть это. И полюбить себя так, как люблю тебя я. – Ты… ты что? – Виктор не мог понять, это комната кружилась или голова. Напротив Джейс сжал его ладонь в своих, провел большим пальцем по костяшкам. – Я люблю тебя, Вик. Давно уже. Просто вел себя как последний идиот, боялся признаться. Боялся, что не сумею… понравиться тебе, – Джейс уронил голову, не выпуская его руки. В ответ Виктор только и смог, что неверяще хмыкнуть. Не понравиться? Джейс Талис? Он вообще себя видел? Не нравятся такие, как Виктор. Другие. Джейс был идеален. Посмотри на себя моими глазами. А глаза у них обоих все-таки почти одинакового цвета – у Джейса чуть темнее. Виктор сжал зубы. Он мог бы обвинить Джейса во лжи, но зачем лгать об этом? Он мог не поверить, но знал достаточно, чтобы понимать – тело не солжет даже тогда, когда лгут слова. В груди возводились и рушились воздушные замки, на руинах которых теплым, приятным пламенем разгоралось то самое нечто, в чем он даже мысленно себе не признавался. Кажется, он нашел ту самую точку невозврата. Виктор протянул руку, отзеркалил жест Джейса и коснулся колючего подбородка. Джейс понял намек, безропотно послушался. Поднял взгляд, в котором бушевали эмоции – о господи, Виктор бы все отдал, чтобы сохранить этот момент и запечатать в памяти навечно. – Джейс, – во рту вдруг пересохло. Он прочистил горло. – Из нас двоих идиот – это я. Потому что я тоже тебя люблю. Он сделал шаг в пропасть и понял, что парит, когда лицо Джейса осветилось такой искренней радостью, что, казалось, лучи солнца померкли на его фоне. Он сгреб Виктора в объятия, вздохнул, и Виктор вдруг осознал, что его мелко-мелко трясет. От облегчения. От понимания того, что он все-таки нужен. Виктор не знал, как посмотреть на себя глазами Джейса, но знал точно, что ему хватит и безграничной нежности в таких же золотых, как у него самого, чужих глазах. А потом губы Джейса нашли его, и Виктор потерялся в теплых, мягких касаниях. Как они добрались до дивана, он не зафиксировал, как не зафиксировал и то, в какой момент рубашка слетела на пол рядом с отброшенным в сторону пиджаком Джейса. Понял только, что кожей к коже – куда приятнее, что ему жарко, его потряхивало, и было так безумно, так горячо и такмало. Джейс упал на диван, увлекая Виктора за собой, придержал за бока – и его забота в который раз не показалась неуместной или слишком приторной. Виктор чувствовал, что в чужих руках – этих сильных, больших, надежных руках – больно ему не будет. А тянущее, вязкое чувство одиночества тает в груди, уступая место чему-то новому. Тому, что не заставляло ощущать себя никчемным, а скорее наоборот. Выдохнув, Джейс обхватил его руками, прошелся по лопаткам, тронул поясницу. Корсет перестал мешать Виктору, равно как и ортез, потому что гладил их Джейс с той же самой трепетной нежностью, с которой его руки скользили по бледной коже. А когда его губы коснулись чувствительного места за ухом, влажно мазнули, Виктор задохнулся. Он плавился от прикосновений, пытался зеркалить их, но получалось слабо – руки не слушались, и он просто беспорядочно шарил по телу Джейса: вплетал пальцы в волосы, обводил контур челюсти, изящный разлет ключиц. Виктор поймал его губы своими и рвано выдохнул в чужой рот, зацепил языком кромку зубов. Джейс подхватил его, не разрывая поцелуя, и осторожно перевернул на спину. Уперся руками по обе стороны от головы, навис сверху. Виктор сцепил руки в замок у него на шее, потянул ближе – кожа на груди покрылась мурашками, когда на нее осел прохладный воздух. И тут Джейс отстранился. Удерживая себя на вытянутых руках, он заглянул Виктору в глаза и улыбнулся. Устроил колено между его ног – Виктора тряхнуло, как от электрического разряда – и наклонился. Невесомо прикусил мочку уха, шепнул: – Знал бы ты, насколько ты прекрасен. Здесь… – его губы спустились вниз по шее, к ямке между ключицами, – и здесь, – коснулись кожи там, где под ней заходилось в экстазе сердце, - и здесь тоже, – он поцеловал красные пятна там, где корсет начал натирать. Виктор запрокинул голову, закусил ребро ладони и глухо застонал в нее. И даже не удивился, когда ладонь отняли, а места укуса коснулись мягкие губы. – Я люблю тебя, – выдохнул он в потолок. Джейс обхватил его лицо руками, и Виктор утонул в жидком золоте глаз. Он положил ладонь Джейсу на грудь поверх сердца, ощутил, как заполошно оно толкается в ладонь. Не отрывая взгляда, согнул колени, чуть сжал чужие бока. Джейс сразу отозвался – перетек ниже, скользнул по бедру здоровой ноги от колена вверх. Провел с нажимом, и его пальцы замерли в миллиметрах от пояса брюк Виктора, в которых становилось уж слишком тесно. Тот приподнялся на локтях, потому что зрелище было слишком красивым, чтобы пропустить его, пялясь в потолок, и прочел в золотых глазах немой вопрос. “Можно?” “Нужно.” Чтобы справиться с пуговицами, у Джейса ушли буквально секунды. А затем он аккуратно потянул уже такие лишние брюки вниз вместе с бельем, опустил вихрастую голову, и у Виктора перед глазами расцвела сверхновая, когда Джейс накрыл его член ртом. Ему не хватало воздуха, пальцы судорожно царапали обивку дивана, пока не были пойманы рукой Джейса. Другой рукой же он поглаживал бедро Виктора, пока его голова ритмично двигалась вверх-вниз. Джейс чутко ловил его реакцию, менял ритм, устроил ногу на плече, и Виктору вдруг начало снова казаться, что все происходящее – не более, чем иллюзия. Реалистичная, безумная, невозможная иллюзия. А потом Джейс втянул щеки, обвел языком головку – и Виктора прогнуло в пояснице, прошило обжигающей волной удовольствия, бросило из жара в холод и наконец осталось приятным опустошением в теле. Он лежал, хватая ртом воздух, и видел, как Джейс, сглотнув, облизал покрасневшие губы и обезоруживающе улыбнулся во весь свой невозможный рот. Невесомо коснулся поцелуем кожи над тазовой костью, подтянул себя повыше и лег рядом, устроив тяжелую голову на груди Виктора. На узком диване они оба умещались с трудом, и Виктор повернулся, освобождая место. Джейс по-хозяйски закинул на него ногу, потерся колючим подбородком. Виктор длинно выдохнул – ему было тепло, спокойно и, впервые за многие годы, ничего не болело. Только приятная усталость. Он бездумно поглаживал Джейса по волосам, ощущая, как тот вырисовывает кончиками пальцев на его груди невидимые узоры, и как стынет на коже тонкая пленка пота. – Какой же я все-таки идиот, – пробормотал Джейс. Виктор приподнял брови, и он пояснил. – Мог намного раньше все тебе сказать. У Виктора в ушах зазвенели полные нежности слова, что он слышал ранее. Он повторил их про себя, силясь в точности запомнить все. “Насколько я восхищаюсь тобой. Твоей привычкой стучать пальцем по подбородку, твоим азартом к открытиям, твоим гением и абсолютно невыносимой манерой занудствовать иногда…” – Смею напомнить, – заметил Виктор, – что ты имел наглость назвать меня занудой, Джейс Талис. Я требую объяснений. Джейс приподнялся на локте. Ухмыльнулся довольно и постучал пальцем по нижней губе Виктора. – Давай я лучше сразу перейду к извинениям.