Звёзды гаснут молча

Илья мечется из стороны в стороны, пальцами в свои мягкие волосы цепляется и тянет их в разные стороны. Щеки горели от ударов, но сознание оставалось туманом; ему страшно. Страшно, что его лучший друг может что-то натворить. Страшно, потому что не знает, что делать в ситуации если Сашу поймают. Страшно просто потому, что неизвестно, что будет дальше. Сердце колотится, словно птица в клетке, которая мечтает о свободе. Быстрый, неровный ритм, эхом, проносится в ушах, которые хотелось бы закрыть, чтобы абстрагироваться от мира. Этот страх был не просто беспокойством, а холодным, липким ужасом, пропитывающим всё. Старый айфон, весь в паутине трещин, валяется на столе. Словно сдох, правда, не совсем, ведь из него вылетали то ли стоны, то ли всхлипы, которые преследовали Илью в кошмарах. - Саш, блять, бросать надо, не дело это всё, - Илью трясёт, словно он сейчас не в своей квартире, а сидит в самолёте, который попал в зону турбулентности. Сил стоять на ногах уже нет, поэтому кареглазый просто падает на грязный пол и заползает в ближайший угол, в надежде, что его оппонент хоть что-то услышит. - Илюшка, - растягивая букву «ю» шептал в трубку голубоглазый. – Чего ты ссышь - то? Брошу я, балуюсь же просто, а ты переживаешь, как будто мама моя, - Саша продолжает гнуть свою линию. Видите ли, балуется просто! Илью это раздражает, и гнев этот - жестокий, удушающий. Кулаки сжимаются, кости скрипят от напряжения, но вместо действий - только беспомощность, окутывающая его с ног до головы, и эта беспомощность раздражает больше всего. Она хуже любого удара, хуже любой ругани, хуже любого предательства. Беспомощность медленно убивает всё живое внутри парня, словно шепчет, что он уже ничего не сможет сделать, что он бессилен перед силой, которая постепенно уничтожает человека, которым ты дорожишь. Она грызёт изнутри, словно это не просто какое-то чувство, а что-то живое, что в любой момент может пырнуть тебя острым ножом под сердце. - Не сможешь ты! Не сможешь! Ты думаешь, я тебя не знаю? Блять, Саш, мы с тобой девять лет знакомы, и ты мне втираешь, что бросишь! Ты просто придурок, который бросил всё, что у него есть, дабы побаловаться! – отчаяние и злость - единственное, что сейчас чувствовал младший. Эти два чувства застыли в горле твёрдым комом и не дают сказать ни слова, заставляя давиться воздухом, которого с каждой секундой становится всё меньше и меньше. - Чувак, ты чего такой нервный? Может, тебе тоже расслабиться нужно? – друг как будто издевался, всячески подкалывал, совсем не осознавая, какой осадок это оставляет на Илье. Парень лишь стиснул зубы, чувствуя, как в висках пульсирует кровь. Слова Саши, брошенные словно легкомысленный камешек, ударяются о стену его отчаяния и отскакивают обратно, усиливая и так невыносимую боль. «Расслабиться»? Как он может расслабиться, когда его лучший друг тонет в болоте наркотиков, а он бессилен и совсем не понимает, как ему помочь? - Знаешь, иди-ка ты нахуй! Я уже просто не вывожу! Я ведь действительно пробовал всё: и уговоры, и крики, и даже молчание, и ведь ничего не помогает. Эта болезнь с каждой минутой прорастает в тебе всё больше и больше, постепенно поглощает тебя, и я чувствую, что она намного сильнее меня. Чувствую, как она тянет тебя вниз, заставляя гаснуть с каждым днём. Я просто устал быть твоим спасательным кругом, устал вылавливать тебя из этого болота, в которое ты сам же и ныряешь. – слова разлетались эхом по пустой квартире. Илья кричал, в надежде быть услышанным и понятым. В надежде, что его самый близкий человек одумается, возьмёт себя в руки и станет жить нормальной жизнью. И Илья готов ему помочь, если тот действительно захочет выбраться из этого дерьма, но Ермолаева, кажется, всё устраивало. – Просто услышь меня, прошу. Яцкевич понимал, что под дозой его друг мало что поймёт. Знал, но всё равно сделал по-своему. Потому что дорожит. Потому что любит. Любит сильнее, чем себя самого, сильнее, чем все свои любимые аниме, сильнее, чем всё на свете. Саша для него - самая яркая звезда на чёрном небе, самая большая планета во всей бескрайней вселенной, самый красивый закат из всех тех, которые кареглазый видел, самая вкусная мамина шарлотка; он для него - самый яркий взрыв сверхновой. И всё это – всего лишь маленькая доля того, что голубоглазый значит для Ильи. Время замерло. Телефонный звонок оборвался неожиданно, оставляя после себя противное пищание в динамиках смартфона, которое оповещало о том, что собеседник выбрал не быть услышанным. Илья застыл, словно застрял между мирами, забыв, как дышать. Он просто сидел, вдавливаясь в угол, пытаясь провалиться сквозь стены, сквозь землю - куда угодно, лишь бы уйти от этого чувства брошенности. Отключился. Он, чёрт возьми, просто взял и отключился. Илья понял, что окончательно потерял его. Что больше нет никакого Сашки, который светился подобно Луне. Кареглазый осознал: больше не он его солнце, что теперь для Ермолаева будут светить другие люди, которые могут дать ему то, что он хочет. Яцкевич устал. Устал от бесконечной борьбы с зависимостью друга. Устал от тщетных попыток вытащить его из этой хуйни. Эта усталость была где-то глубоко. Она, подобно смертельному вирусу, растекалась по организму и убивала всё живое на своём пути без надежды на восстановление. Илья любит его, но порой нужно уметь отпускать, даже если сильно любишь.

***

Прошла неделя. Бессонные ночи сменялись яркими, словно издевательскими, днями, где люди ходили с довольной миной, смеялись, дружили и любили. Семь дней ожидании звонка, и надежда на то, что может быть, ещё не всё потерянно. Двадцать часов в сутки Илья проводил на диване перед телевизором, который по ощущениям всё это время был белым шумом. Его телефон всегда был рядом на случай, если он напишет, если он позвонит. Но ничего. Абсолютно ничего! Ноль сообщений. Ноль звонков. Ноль эмоций на лице, казалось бы, жизнерадостного человека любящего посмеяться. Илья был похож на старую собаку, которая покорно ждёт своего хозяина, даже не подозревая, что тот может уже скончался.

***

День проходил паршиво, о чём красноречиво свидетельствовали огромные синяки под глазами. Ещё одна бессонная ночь, в попытках дописаться до Саши, и снова безрезультатно. Горький кофе остывал на столе уже который день. В холодильнике мышь повесилась, но Илье похуй. Похуй на всё, что происходит с ним, главное, что с Сашей всё было в порядке. Время тянулось медленно, ощущение, что вот он снова сидит на скучном уроке, где учитель монотонно рассказывает какую-то тему, а рядом сидит Саша, который пытается хоть как-то пошутить дабы скоротать время за смехом. Всё мысли снова сводятся к нему. Илья обречённо вздохнул, перед тем как дать себе хлёсткую пощёчину, в надежде успокоить свои мысли, которые цеплялись за какие-то фрагменты памяти. Громкая мелодия вывела Илью из бесконечных мыслей. Быстрый взгляд на экран – и знакомые буквы: «сашок – пастушок». Дыхание спёрло, сердце заколотилось, руки затряслись. Илья дрожащими руками принял вызов, слёзы пошли сами собой, а на лице расцвела улыбка. - Саша! Ты не представляешь, как я рад! – первый раз за семь дней, когда Илья заговорил вслух. Первый раз за семь дней, когда он обрадовался и испытал хоть какие-то положительные эмоции. - Здравствуйте, - хриплый и уставший голос, резал уши – Вы Илья? Кем вы приходитесь Александру Ермолаеву? – вопросы сбивали с толку. В голове мелькали десятки вариантов, что могло случиться с голубоглазым. -Друг. Близкий друг, а что? – пальцы трепали край большой, бесформенной кофты, в надежде хоть как-то успокоить нервы. - У него передозировка наркотическими веществами… — это последнее, что услышал Илья. В этот момент мир для него перестал существовать. Незнакомец продолжает, что-то бубнить на фоне, но Илья его не слышит. Он не слышит ничего, ни чирикающих за окном птиц, ни проезжающих мимо машин, всё резко затихло. - Он скончался пару минут назад… Мне жаль… - Мир рухнул, ни оставив ни следа о прежней реальности. Паника накрыла его волной, оглушительным ревом пронеслась сквозь сознание, смятая все мысли, и чувства, оставляя после себя лишь пустоту. Тело ослабло, ноги подкосились, и он упал на пол. Телефон лежал где-то рядом, оставляя парня наедине с бездной своей трагедии, заполненной тишиной и призрачным эхом того, что его друг уже никогда не вернётся. Это он что ли умер? Сашка, который без страха прыгал с тарзанки в воду, Саша, который воровал вишню у соседей, Саша, который убегал от собак… взял и умер? Нет, нет, нет! Это враньё! Илья не верил. Покрывал матом своего Сашу, за неосторожность, но не верил. Ни на секунду не сомневался, что его друг жив. Мозг и воспоминания самые главные враги Яцкевича. Они словно специально подкидывали ему тёплые моменты из жизни, чтобы добить его окончательно. Вот они с Сашей на даче, сидят на пристани и дрыгают ногами в воде при этом переговариваясь о каких-то неважных вещах. И Илья настолько проникся этой умиротворяющей атмосферой, что неожиданно даже для самого себя положил свою голову, на Сашино плечо, но как только понял, какую фигню натворил уже хотел отпрянуть, но почувствовал, как Саша придвинулся ближе дабы другу было удобней. Осознание возможной смерти друга, словно петля, затягивающаяся на шее, не давало Илье дышать. Оно отражалось в пустых, расфокусированных глазах, в бессильной дрожи рук, в бешено колотящемся сердце. Неверие было не просто отказом от реальности, а активным действием, попыткой изменить то, что уже произошло. Он продолжал думать о Саше, как о живом, планировал с ним будущее, представлял их встречи, как будто смерть – это лишь временное расставание, незначительная преграда, которую легко преодолеть. Это было отчаянное сопротивление неизбежному, последний бастион отрицания, крепкий, неприступный, но все же обречённый на падение. Потому что пустота уже подступала, холодная, неизбежная, готовясь забрать его последнюю надежду.